Ночь перед испытанием

Общежитие класса 1-А не спало. Не в том смысле, что за стенами гремела вечеринка — наоборот, было тихо, как бывает только в три часа ночи, когда даже самые упорные полуночники сдаются. Но за четырьмя дверьми горел свет. За четырьмя дверьми кто-то ворочался, вздыхал, смотрел в потолок и думал об одном и том же. За дверью Мидории Изуку свет горел вместе с настольной лампой. Он сидел за столом, поджав ноги, и перечитывал записи за последние четыре дня. Тетрадь анализа причуд, страница с заголовком «Взрыв: наблюдения». Почерк скакал — он писал урывками, между чихами и хлопками. «Вспышка шире, чем у Каччана, примерно на сорок процентов. Направленного выброса добиться не удалось. Ладони немеют после трёх активаций подряд. При четвёртой — боль.» Он закрыл тетрадь. Ладони саднило. Не так, как после Один-за-всех — та боль была глубже, костная, неправильная. Здесь было иначе: кожа горела, словно он держал руки над огнём слишком долго. Каччан живёт с этим каждый день. Он отодвинул тетрадь и встал. Спать не хотелось. Хотелось пить. И ещё — выйти из комнаты, пройтись, убедиться, что коридор пуст и можно просто постоять у окна, ни о чём не думая. Он открыл дверь. Коридор был тёмен и тих. Лампы под потолком не горели — только дежурный свет у лестницы бросал на пол длинные жёлтые полосы. Мидория пошёл к кухне. Кроссовки он не надел — ступни в носках мягко ступали по линолеуму. Дверь кухни была приоткрыта. Из щели падал свет. Он замер. Кто-то уже был там. Кто-то, кому тоже не спалось и кто пришёл сюда по той же причине. Мидория знал, кто это, ещё до того, как заглянул в щель. Знал по звуку — тихому, сдавленному, почти беззвучному ругательству, которое раздалось, когда чайник щёлкнул и выключился. Бакуго Кацуки стоял у столешницы, спиной к двери. В одной руке он держал кружку, другой опирался о край раковины — и опирался слишком сильно, будто боялся, что пол уйдёт из-под ног. Плечи были напряжены. Он не взлетал — держался. Но Мидория видел, чего ему это стоит. Он хотел уйти. Честно хотел — развернуться на пятках, вернуться в комнату, закрыть дверь и сделать вид, что ничего не видел. Но ноги не двигались. А через секунду Бакуго обернулся. Их взгляды встретились. Бакуго смотрел на него без обычной ярости — скорее, с раздражением человека, которого застукали за нежеланным делом. Мидория открыл рот, чтобы сказать «прости, я не хотел мешать», но Бакуго уже отвернулся и буркнул: — Чайник горячий. Заходи, раз припёрся. Это было приглашение. Или приказ. С Бакуго никогда не поймёшь. Мидория вошёл. Кухня была маленькой — несколько шкафчиков, плита, микроволновка, стол на четверых. Ночью она казалась больше, чем днём. Может, потому что не было шума. Только гул холодильника и тихое «кап-кап» из крана, который вечно подтекал. Бакуго достал вторую кружку из шкафа — не глядя, не спрашивая. Просто поставил на столешницу рядом со своей. Жест был настолько будничным, что Мидория на секунду забыл, с кем стоит на кухне в полвторого ночи. — Ты чего не спишь? — спросил Бакуго, не оборачиваясь. Он залил кипяток в свою кружку. Пакетик чая всплыл и закачался. — Руки болят, — ответил Мидория. Просто. Без объяснений. Бакуго хмыкнул. Он взял вторую кружку и налил кипяток. — Пакетик сам возьмёшь. Я тебе не официант. Мидория взял. Зелёный чай — обычный, дешёвый, из общей пачки. Он опустил пакетик в кружку и смотрел, как вода медленно окрашивается в янтарный. Бакуго стоял в полуметре от него, опершись бедром о столешницу. Кружку он держал обеими руками — грел ладони. Мидория заметил, что пальцы у него чистые. Ни копоти, ни ожогов. За четыре дня взрывов он не получил ни одного. Потому что взрывы теперь были у Мидории. — Ну и как? — спросил Бакуго. Вопрос повис в воздухе, как дым. — Что «как»? — Руки. Как болят. Мидория сделал глоток. Чай был обжигающим — он торопливо отдёрнул кружку и чуть не чихнул. Пальцы левой руки дёрнулись, но искр не было. Обошлось. — Жжёт, — сказал он. — Кожа. Как будто держал над плитой. Бакуго кивнул. Он смотрел в свою кружку так, будто там было что-то интереснее чая. — Это нитро, — произнёс он. — Что? — Нитросоединения. Когда я активирую взрыв, пот на ладонях вступает в реакцию. Побочный продукт — нитроглицерин. Он жжёт. Мидория уставился на него. Бакуго никогда не объяснял механику своей причуды. Никому. Даже учителям — только самое необходимое. А сейчас он стоял посреди кухни и говорил о нитросоединениях так, будто это обычный разговор о погоде. — Я думал, это просто температура, — сказал Мидория. — Температура тоже. Но в основном химия. — Бакуго отхлебнул чай. — У тебя руки целые? Мидория поднял ладони. Красные, но без волдырей. Кожа шелушилась, как после солнечного ожога. — Пока да. — Пока, — повторил Бакуго. — У меня первые полгода были волдыри. Мать думала, я в костёр лазил. Он сказал это без злости. Просто — факт. Как будто вспомнил что-то далёкое и неважное. Но Мидория знал, что это не неважно. Что Каччан ни с кем не говорит о первых годах своей причуды. И что сейчас он говорит об этом с ним. — А тошнота? — спросил Мидория. Бакуго дёрнул плечом. — Дерьмово. Урурака с этим живёт каждый раз, когда перегружает свою невесомость. Я-то думал, у неё причуда — просто игрушка. Пальцами коснулся, и всё летает. А она, оказывается, весь день на грани рвоты. Он замолчал. Отпил ещё чая. — Ты знал? — спросил он. — Нет. — Я тоже. Тишина на кухне стала другой. Не неловкой — скорее, тяжёлой. Как будто между ними повисло что-то, что оба понимали, но не могли назвать. Мидория смотрел на свои ладони. Красные, горячие, чужие. Он носил эту силу четыре дня — и уже хотел обратно. А Каччан носил её всю жизнь. — Ты как вообще? — спросил Бакуго. — С контролем. — Плохо. Вспышка шире, чем у тебя, но слабее. И я не могу направлять. Если чихаю — взрывается всё вокруг. — Я видел. В магазине ты подтолкнул коробку снизу. — Это случайно вышло. Я не знал, что так можно. Бакуго фыркнул. Но это был не злой смех — скорее, короткий выдох, похожий на удивление. — Ты за четыре дня научился гасить падение коробки. Я полгода учился не взрывать дверные ручки. — Ты был ребёнком, Каччан. — Ты тоже не взрослый. Мидория не нашёлся, что ответить. Он сделал ещё глоток — чай уже остыл до терпимого. Ладони саднило. Он подумал о том, что завтра испытание обратного прибора, и через день или два всё закончится. Его причуда вернётся. Причуда Каччана вернётся. И они снова будут теми, кем были. Но что-то уже изменилось. — Твоя причуда, — сказал Мидория, не глядя на Бакуго. — Она... я не думал, что она настолько. Он не закончил. Не смог подобрать слово. «Болезненная»? «Тяжёлая»? «Страшная»? Всё было не то. Бакуго молчал. Он поставил кружку на столешницу — медленно, осторожно, будто боялся разбить. Потом посмотрел на Мидорию. — Ты не обязан был выпендриваться с болтами в магазине. Это было неожиданно. Не про причуду. Про тот момент в «Радиоте», когда Мидория мягкой волной тепла подтолкнул падающую коробку, а не просто взорвал всё вокруг. — Это было необходимо, — сказал Мидория. — Я знаю, — ответил Бакуго. И замолчал. Это «я знаю» повисло между ними — короткое, как хлопок, и такое же горячее. Мидория понял, что Каччан говорит не о болтах. И не о коробке. Он говорит о том, что Мидория четыре дня носил чужую боль и ни разу не пожаловался. О том, что контроль — это не просто «не взрывать». Это каждый раз решать: выпустить искры или сжать зубы и держать. Бакуго взял свою кружку. Развернулся к выходу. — Чайник горячий, — бросил он через плечо. — Не обожгись. И вышел. Дверь закрылась мягко, без стука. Шаги прошелестели по коридору — твёрдые, ровные, без малейшего признака невесомости. Мидория стоял у столешницы и слушал, как они затихают. Потом стало тихо. Он налил себе ещё кипятка. Пакетик чая уже размок — вода была почти прозрачной, с лёгким зелёным оттенком. Он поднёс кружку к губам и вдохнул пар. Руки всё ещё болели. Но теперь эта боль ощущалась иначе. Не как что-то, что нужно перетерпеть и забыть. Как что-то, что он теперь знал. Там, за стеной, Бакуго Кацуки ложился в кровать, прижимал ладони к одеялу и ждал, пока пройдёт тошнота. И где-то дальше, в соседнем коридоре, Урарака Очако держала правую руку на холодной простыне, чтобы не загореться во сне. А ещё дальше Тодороки Шото заново учился брать стакан — медленно, аккуратно, чтобы не раздавить. Четыре человека. Четыре чужие причуды. И одна ночь, которая ничего не исправила, но что-то изменила. Мидория допил чай. Вымыл кружку. Вытер руки полотенцем — осторожно, промокая, а не растирая. Потом вышел в тёмный коридор и пошёл к своей комнате. Он не улыбался. Но напряжение, которое держало его последние четыре дня, немного отпустило. За дверью было тихо. Завтра предстояло испытание обратного прибора. Послезавтра — возвращение своих причуд. А пока — ночь, чай и два человека, которые почти поговорили. Почти. Мидория закрыл дверь своей комнаты, но свет включать не стал. Он постоял в темноте, прислушиваясь к себе. Гул в ладонях стихал, уступая место тупой, привычной боли. Он сел на кровать, не раздеваясь, и посмотрел на тетрадь на столе. Завтра он отдаст эти записи Хацумэ — она просила данные по всем четырём причудам для калибровки обратного прибора. «Чем точнее цифры, тем меньше шанс, что вы взорвёте мне лабораторию», — сказала она, и в её голосе не было шутки. Он потянулся за тетрадью, раскрыл на последней странице. «День четвёртый. Вывод: чужая причуда — это не просто другой набор кнопок. Это другая цена. И ты не узнаешь её, пока не заплатишь сам». Он закрыл тетрадь. Снаружи, за окном, начинал сереть край неба. До рассвета оставалось часа три. Мидория лёг, не снимая футболки, и закрыл глаза. В коридоре было тихо. Всё было тихо. И в этой тишине он наконец уснул.