Школа

Звонок раздался в половине двенадцатого. Тони как раз сидел в мастерской и в двадцать третий раз перебирал контроллер обратной связи — большой палец на пятой версии протеза дёргался в случайные моменты, и он не мог понять, то ли дело в софте, то ли в креплении датчика. Телефон завибрировал на верстаке, сдвинув отвёртку на край. Номер был незнакомый. Тони взял трубку левой рукой, прижал плечом к уху. — Мистер Старк? Это Джулия Чен, заместитель директора Мидтаунской школы. Он отложил отвёртку. — Слушаю. — Питер Паркер не явился на второй и третий уроки. Мы проверили записи с камер — он вышел из класса после первого урока и направился к лестнице. Охрана его не нашла. Мы звонили вашей жене, но она недоступна, а вы указаны как второй контакт. Тони уже вставал с табурета. Протез остался лежать на верстаке — не до него. — Он всё ещё в здании? — Камеры на выходах его не зафиксировали. Мы полагаем, что да. — Я буду через двадцать минут. Он сбросил звонок и вышел из мастерской, не выключив голограмму. Синие линии схемы закружились в воздухе над пустым верстаком. Машину он вёл левой рукой. Правая культя упиралась в руль — компрессионный рукав под рубашкой, булавка на подвёрнутом рукаве. Он сжимал руль сильнее, чем нужно, и на поворотах чувствовал, как деревенеют пальцы. Двадцать минут — это пятнадцать, если ехать по обочине. Он поехал по обочине. Мидтаунская школа не изменилась. Те же красно-кирпичные стены, та же вывеска над входом, тот же запах мела и дешёвого дезинфектанта в вестибюле. Только дети другие. Тони прошёл мимо охранника, который узнал его и молча кивнул, и поднялся по лестнице. Крыша. Конечно, крыша. Он знал это ещё до того, как ему показали запись с камер. Питер всегда лез наверх, когда что-то шло не так. В четырнадцать — на пожарную лестницу в Квинсе. В пятнадцать — на крышу склада, где Тони нашёл его после драки с Грифом. В шестнадцать — сюда. Дверь на крышу была приоткрыта. Замок не взломан — просто не защёлкнут. Тони толкнул дверь плечом и вышел наружу. Ветер ударил в лицо. Холодный, ноябрьский, с запахом выхлопных газов и далёкого дождя. Небо над Куинсом было серое, низкое, как старая простыня. Город шумел внизу — шины по асфальту, сирена где-то на Бродвее, обрывок музыки из открытого окна. Питер сидел на краю крыши. Не на самом краю — до парапета оставалось фута три, — но всё равно достаточно близко, чтобы у Тони сжалось в груди. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на город. Ветер трепал его волосы. Толстовка была та же серая, что и всегда, только теперь на локте виднелась дыра. Тони ничего не сказал. Он подошёл и сел рядом — не близко, футах в двух. Левая рука на колене. Правая культя спрятана под курткой. Он смотрел туда же, куда и Питер, — на серое небо, на пожарную лестницу соседнего здания, на голубя, который сидел на карнизе и чистил перья. Тишина длилась долго. Минуту. Может, две. Ветер свистел в вентиляционных трубах. Голубь улетел. — Я не прогуливал, — сказал Питер. Голос был тихий, хриплый — будто он не говорил несколько часов. Или плакал. Тони не повернул головы. — Я знаю. — Правда не прогуливал. Я просто... я не смог там сидеть. Я попробовал. Честно. Я зашёл в класс, сел за парту, открыл тетрадь. А потом посмотрел на доску, и там была дата. Сегодняшняя. И я понял, что для всех это среда, обычная среда, а для меня... Он замолчал. Тони ждал. — Для меня прошло пятнадцать минут, — сказал Питер. — Я это уже говорил. Я знаю, что повторяюсь. Но я смотрю на них и не понимаю. Они другие. Все. Тони молчал. — Кэсси Лэнгфорд, — сказал Питер. — Она сидела передо мной на алгебре. У неё теперь ребёнок. Ребёнок, мистер Старк. Ей двадцать один, и она приносит фотографии дочери на телефоне. А я помню, как она списывала у меня контрольную и боялась, что миссис Харрис заметит. Она была ребёнком. А теперь у неё свой. Ветер донёс обрывок сирены. Питер потёр лицо ладонью. — Джош Миллер работает в автомастерской. У него своя машина. Он приезжает на ней в школу, представляете? У него борода. Джош Миллер. Он раньше не мог решить квадратное уравнение, а теперь у него борода и своя машина. И он смотрит на меня как на ребёнка. Они все смотрят на меня как на ребёнка. Потому что я и есть ребёнок. Я застрял. Они выросли, а я застрял. Тони смотрел на город. На серые прямоугольники домов. На жёлтые пятна окон. Где-то внизу женщина кричала на собаку. Где-то дальше играло радио. — Нед, — сказал Питер, и голос дрогнул. — Нед ходит с девушкой. Её зовут Саманта, она учится с ним в колледже. Мы встретились в кафе, и он говорил про стажировку в «Оскорп», про экзамены, про то, как они с Самантой ездили в Бостон на выходные. А потом он замолчал и посмотрел на меня. И я понял, что ему нечего мне сказать. Мы сидели и молчали, и это было самое страшное. Мы никогда не молчали. Никогда. Он замолчал. Сглотнул. Тони видел, как дёрнулся кадык. — Я хотел быть нормальным, — сказал Питер. — Я думал: вернусь в школу, сяду за парту, и всё будет как раньше. Но ничего не будет как раньше. Они выросли, а я нет. И я не знаю, как теперь. Я не знаю, куда себя деть. Тишина повисла между ними — тяжёлая, холодная. Ветер трепал шнурки на кроссовках Питера. Тони смотрел на свои ботинки. На потёртый носок левого. На пятно от машинного масла, которое так и не отстиралось. — Я бросил отвёртку сегодня, — сказал он. Питер повернул голову. — Что? — Отвёртку. В мастерской. Пятая версия протеза, большой палец дёргается. Я три часа сидел над контроллером, пытался понять, в чём дело. А потом психанул и бросил отвёртку в стену. Он всё ещё смотрел на свои ботинки. — Она отскочила и упала за верстак. Я полез доставать. Левой рукой. Встал на колени, просунул руку под верстак и не мог дотянуться. Потому что правой рукой я бы упёрся в пол, а правой руки у меня нет. И я стоял на коленях и смотрел на эту чёртову отвёртку, и думал: я — Тони Старк, я собрал реактор в пещере из груды металлолома, а теперь не могу поднять отвёртку с пола. Он замолчал. Питер не говорил ни слова. — Протез врёт, — сказал Тони. — Каждый день. Он говорит мне, что я сжимаю пальцы, а я не сжимаю. Он говорит, что я чувствую давление, а я не чувствую. Обратная связь — четырнадцать миллисекунд задержки. Я знаю это число лучше, чем дату рождения Морган. Я просыпаюсь в три ночи и думаю о нём. Я переписываю код, меняю датчики, калибрую тросы, а он всё равно врёт. А знаешь, что самое смешное? Он поднял голову и посмотрел на серое небо. — Даже если он перестанет врать — это всё равно не моя рука. Это кусок металла и пластика. Он не чувствует. Он не тёплый. Морган спросила, вырастет ли рука заново. А я не знал, что ответить. Я — Тони Старк, у меня ответ на всё, а я не знал, что ответить четырёхлетней девочке. Он перевёл дыхание. В груди было тесно — будто кто-то затянул ремень. — Ты говоришь, что застрял. Я понимаю. Я тоже застрял. Я просыпаюсь каждое утро и думаю: сегодня будет легче. Сегодня я открою банку левой рукой и не уроню её. Сегодня протез сработает как надо. Сегодня я не буду вспоминать. А потом я иду в мастерскую и роняю отвёртку. И вспоминаю. Он замолчал. Ветер качнул антенну на крыше. — Я не знаю, что с этим делать, — сказал Тони. — Я не знаю, как жить дальше. Я делаю вид, что знаю, потому что так надо. Потому что Пеппер смотрит и ждёт. Потому что Морган спрашивает. Потому что ты пришёл ко мне с кофе в три часа ночи и смотришь так, будто я знаю ответы. А я не знаю. Питер сидел неподвижно. Он больше не смотрел на город. Он смотрел на Тони. — Вы вините себя, — сказал он. Это был не вопрос. Тони не ответил. — За то, что не спасли всех, — сказал Питер. — За то, что потеряли руку. За то, что я пропустил пять лет. Вы вините себя. Тони молчал. Он смотрел на свои ботинки. На пятно от масла. На потёртый носок. Где-то внизу загудел грузовик. Где-то дальше хлопнула дверь. — Я каждый день думаю, что мог сделать иначе, — сказал он. — Каждый день. Я прокручиваю это в голове — все решения, все секунды. Если бы я повернул налево, а не направо. Если бы я сказал другое. Если бы я был быстрее, умнее, сильнее. Я думаю об этом, когда просыпаюсь в три ночи. Я думаю об этом, когда смотрю на Морган и понимаю, что она выросла, пока я лежал на операционном столе. Я думаю об этом, когда смотрю на тебя и вижу мальчишку, который не постарел ни на день, а я постарел на пять лет. Он перевёл дыхание. Голос стал тише. — Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как перестать. Я пробовал — не получается. Так что да, Паркер. Я виню себя. За всё. И я не знаю, что с этим делать. Тишина. Долгая. Ветер перестал на секунду — и в этой паузе было слышно, как у Питера дрожит дыхание. — Я тоже, — сказал он. Тони поднял голову. — Что? — Я тоже виню себя. За то, что исчез. За то, что оставил вас. За то, что пока я... пока меня не было, вы потеряли руку. Я знаю, что это не моя вина. Мне все говорят, что это не моя вина. Но я всё равно думаю: если бы я был сильнее, если бы я держался, если бы я не... Он осёкся. Голос сорвался. Питер уткнулся лбом в колени и замолчал. Тони смотрел на него. На худые плечи под серой толстовкой. На дыру на локте. На взлохмаченные волосы, которые ветер трепал без остановки. — Это не твоя вина, — сказал он. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь. Ты говоришь, что знаешь, но не знаешь. Так же, как я. Мне Пеппер говорит, что я не виноват. Каждый день. А я не верю. Питер поднял голову. Глаза у него были красные. Он не плакал — но был близко. — Как вы с этим живёте? — спросил он. — Никак. Я просто живу. Просыпаюсь утром. Иду в мастерскую. Чиню протез. Пью кофе. Играю с Морган. И иногда, очень редко, на пару минут забываю. А потом вспоминаю снова. Но эти пару минут — они есть. И их становится больше. По чуть-чуть. Питер молчал. Он смотрел на Тони так, будто ждал продолжения. — Я не могу тебе сказать, что всё будет хорошо, — сказал Тони. — Потому что я не знаю. Я не знаю, будет ли хорошо. Я не знаю, перестану ли я просыпаться в три ночи. Я не знаю, перестанешь ли ты чувствовать себя чужим среди одноклассников. Но я знаю, что ты не один. Я здесь. Пеппер здесь. Морган здесь. Мы все здесь. И мы никуда не уйдём. Питер смотрел на него. Потом кивнул — коротко, едва заметно. — Я не знаю, как вернуться в класс, — сказал он. — Не возвращайся. Сегодня. Завтра. Когда будешь готов. Никто тебя не заставляет. — Миссис Чен будет звонить. — Я поговорю с миссис Чен. Пусть только попробует не понять. Питер почти улыбнулся. Почти. Уголок губ дёрнулся — и снова замер. — Вы приехали из-за меня. — Нет, я просто проезжал мимо. Решил заглянуть на крышу школы, подышать свежим воздухом. — Вы бросили работу. — Я бросил отвёртку. В стену. Она всё равно не работала. Питер хмыкнул. На этот раз почти по-настоящему. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — Есть за что. Тони ничего не ответил. Он сидел и смотрел на город. Солнце начало садиться — серое небо стало розовым по краям, потом оранжевым. Окна домов зажглись жёлтым. Где-то внизу зажглись фонари. Город переходил из дня в вечер — медленно, как всегда. Они сидели молча. Питер больше не обхватывал колени — он сидел, вытянув ноги, и смотрел на закат. Тони сидел рядом. Левая рука на колене. Правая культя спрятана под курткой. Ветер стих. Стало холоднее. Он не звал его домой. Не говорил «пойдём». Не говорил ничего. Просто сидел рядом и ждал. Прошло десять минут. Или пятнадцать. Или полчаса. Тони не считал. Он смотрел, как гаснет оранжевый и зажигается синий, как огни города отражаются в низких облаках, как на соседней крыше включается неоновая вывеска. Питер пошевелился. Потом встал — медленно, опираясь на парапет. Тони встал следом. Левая нога затекла, он опёрся о вентиляционную трубу и подождал, пока пройдёт иголками. Они стояли на крыше и смотрели на город. Огни горели. Небо было чёрное. Где-то далеко, над Ист-Ривер, мигал красный сигнал вертолёта. — Я, наверное, пойду домой, — сказал Питер. — Я отвезу. — Не надо. Я сам. — Я отвезу, — повторил Тони. Питер не стал спорить. Они спустились по лестнице — мимо пустых классов, мимо спортзала, где горел свет и кто-то бросал мяч в кольцо. В вестибюле охранник поднял голову от журнала, посмотрел на них и ничего не сказал. Машина стояла у входа — Тони бросил её прямо на аварийке, даже не заглушив двигатель толком. Они сели. Тони завёл мотор левой рукой. — Пристегнись, — сказал он. Питер пристегнулся. Они ехали молча. Улицы Куинса были мокрые после короткого дождя — Тони и не заметил, когда он прошёл. Фонари отражались в лужах. В машине пахло кофе и машинным маслом. Питер смотрел в окно, прижавшись лбом к стеклу. Тони вёл машину. Левая рука на руле. Город плыл за окнами — жёлтый, синий, красный. Он не включал радио. Не говорил. Просто вёл. И где-то на полпути к дому, на светофоре, Питер сказал: — Я не знаю, что будет завтра. — Я тоже, — сказал Тони. — Но вы приехали. — Я приехал. Загорелся зелёный. Тони нажал на газ. Машина тронулась. — Этого достаточно, — сказал Питер. Тони не ответил. Он смотрел на дорогу. На мокрый асфальт. На жёлтые огни. На город, который не кончался.