Ночь на четверг

В гостиной было темно. Только камин — угасающий, почти не дающий тепла — бросал на стены дрожащие оранжевые тени. Гермиона спустилась босиком. Холодные каменные ступени обжигали ступни, но она не замечала — за четыре месяца привыкла. Думала, что внизу никого. Ошиблась. Малфой сидел в кресле у камина. Не в том, что обычно — студенческом, с продавленными подушками, — а в старом, кожаном, которое неведомо как оказалось в гостиной восьмикурсников. Сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на угли. В левой руке — бокал. Что-то янтарное, на донышке. Гермиона замерла на последней ступеньке. — Не спится, Грейнджер? Он не обернулся. Голос прозвучал ровно — ни удивления, ни насмешки. — Не спится, — сказала она. Отступать было глупо. Она спустилась с лестницы и прошла к камину. Села в кресло напротив — не в то, что рядом, а через журнальный столик, на безопасном расстоянии. Малфой поднял бокал, посмотрел на свет — огневиски, определила она по цвету, — и сделал глоток. — Пить в три часа ночи в одиночестве, — сказала Гермиона, — не самый хороший признак. — Читать нотации в три часа ночи в одиночестве — тоже. Она не нашлась с ответом. Что-то в его тоне — не язвительность, а что-то другое, усталое — заставило её промолчать. Камин потрескивал. Тени ползли по стенам. Гермиона подтянула ноги к груди и обхватила колени руками. Ночная рубашка — старая, в мелкий цветочек, стыдная — сползла с плеча. Она поправила её машинально, не глядя. — Третий час, — сказал Малфой. — Ты обычно раньше спускаешься. Гермиона подняла глаза. — Откуда ты знаешь? — Я тоже обычно не сплю. Он сказал это просто — как констатируют факт. Вода мокрая. Небо тёмное. Мы оба не спим. Гермиона смотрела на него. Малфой без мантии — в одной рубашке, рукава до запястий, верхняя пуговица расстёгнута. Волосы — она только сейчас заметила — отросли. Не длинные, но уже не тот короткий ёжик, который он носил в мае. Светлые пряди падали на лоб. — Что пьёшь? — спросила она. — Огневиски. Хочешь? Она покачала головой. Он не настаивал. Тишина. Долгая — на минуту, на две. Гермиона потеряла счёт. Она смотрела на угли и думала о том, что это неправильно — сидеть здесь, в три часа ночи, босиком, напротив Малфоя, и чувствовать не злость, не страх, а что-то другое. Что-то, чему она не знала названия. — Ты зачем спустилась? — спросил он. — Не спалось. — Врёшь. Она не стала спорить. Врать она действительно не умела. — Не хотела оставаться одна, — сказала она. — В спальне. Малфой кивнул. Так, словно понял что-то — что-то, чего она не говорила. — Там темно, — сказал он. — И тихо. И мысли. — Да. Мысли. Он снова кивнул. Гермиона вдруг поняла, что он говорит о себе. Не о ней. О себе. О своей спальне, своей темноте, своих мыслях. Она не знала, где он спит — у восьмикурсников были отдельные комнаты, маленькие, но отдельные, — и не спрашивала. Но сейчас представила: Малфой лежит в темноте, смотрит в потолок, и мысли — те самые, от которых он пьёт огневиски, — не дают ему уснуть. — Это из-за субботы? — спросила она. Он повернул голову. — Что? — Ты не спишь из-за субботы? Из-за того, что сказал Джастин? Малфой усмехнулся. Не весело — криво, одной стороной рта. — Финч-Флетчли? С чего бы мне не спать из-за Финч-Флетчли? — Ты заговорил. Когда я ушла. Ты сказал ему: «Ты не знаешь, о чём говоришь». Я слышала. Он помолчал. Потом отставил бокал на столик — стекло звякнуло о дерево — и откинулся в кресле. — Я сказал правду. Он не знает. — Чего он не знает? Малфой посмотрел на неё. Долго. Так, что ей захотелось отвести взгляд — но она не отвела. — Многого, — сказал он наконец. — Война — это не только мёртвые, Грейнджер. Это ещё и живые. Те, кто остался. Те, кто сделал неправильный выбор. Те, кто вообще не выбирал. — Ты выбирал. — Правда? — Он снова усмехнулся. — Когда? В шестнадцать лет, когда отец сказал: или ты берёшь метку, или нас всех убьют? Или в семнадцать, когда в мэноре держали пленных и я должен был смотреть? Гермиона замерла. Он сказал «в мэноре» — сказал так, словно это было что-то обычное, что-то, что можно упомянуть в разговоре. Она не ответила. Левое предплечье зачесалось под рукавом, но она не пошевелилась. Малфой не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он смотрел на камин. — Я не выбирал, — сказал он тише. — Я просто делал то, что говорили. А потом было поздно. Гермиона молчала. Она знала это чувство — когда уже поздно. Когда ты сделал что-то, чего не исправить, и остаётся только жить с этим. Она знала его слишком хорошо. — Почему ты вернулся? — спросила она. — В Хогвартс? — Да. Он пожал плечами. — Визенгамот. Условие. — Это не причина. Ты мог отказаться. Мог уехать. Мог попросить домашний арест, как у твоей матери. Ты выбрал вернуться. Почему? Малфой долго молчал. Потом взял бокал, но пить не стал — просто держал в руке, глядя на янтарную жидкость. — Потому что бежать — это тоже выбор, — сказал он. — Я бегал шесть лет. С первого курса. От отца. От его ожиданий. От того, что обо мне думали. Я бегал и делал вид, что мне всё равно. А потом война кончилась, и бежать стало некуда. Он замолчал. Гермиона ждала. — Ты знаешь, где я прятался? — спросил он вдруг. — В том году. Когда всё это... — он повёл рукой, неопределённо, — происходило. — Где? — В Выручай-комнате. Гермиона моргнула. Она знала, что он там был — Гарри рассказывал, — но не думала об этом. Не думала о том, что значило для Малфоя прятаться в Выручай-комнате. — Я сидел там часами, — сказал он. — Иногда целыми днями. Комната давала мне то, что я просил: тишину. Темноту. Место, где никто не найдёт. Я сидел и смотрел на стену. И ждал. — Чего? — Конца. Чего же ещё. Он сказал это так просто, что у Гермионы перехватило дыхание. Она вдруг вспомнила себя — свои ночи в той же комнате. Не в том году, раньше. На пятом курсе, когда они готовились к битве, которой ещё не было. Она тоже сидела там и смотрела в стену. И тоже ждала. — Я тоже там пряталась, — сказала она. Малфой поднял глаза. — В Выручай-комнате. На пятом курсе. Когда мы готовили Отряд Дамблдора. Я приходила туда по ночам. Одна. Садилась и смотрела в стену. Он молчал. Смотрел на неё — иначе, чем раньше. Не оценивающе. Не с вызовом. Просто смотрел. — От чего ты пряталась? — спросил он. Гермиона хотела сказать: от страха. От того, что нас убьют. От того, что Гарри не справится. От того, что я не справлюсь. Но вместо этого сказала: — От себя. Малфой кивнул. Медленно. Так, словно она только что сказала что-то, что он понял. — Это самое трудное, — сказал он. — Прятаться от себя. Потому что ты всегда знаешь, где искать. Гермиона смотрела на него. На его лицо — бледное, с острыми скулами и тенями под глазами. На его руки — длинные пальцы, сжимающие бокал. На его метку — тусклую, серую, почти неразличимую под тканью рукава. Она вдруг поняла, что он говорит не о Выручай-комнате. Не о прятании. О чём-то другом. О том, что они оба знали и не называли. — Ты боишься, — сказала она. Это был не вопрос. Малфой не ответил. Но и не отвёл глаз. И это было ответом. — Я тоже, — сказала Гермиона. Слово упало в тишину, как камень в воду. Малфой смотрел на неё. Она смотрела на него. Между ними был журнальный столик, бокал с недопитым огневиски, четыре фута воздуха и шесть лет вражды. Но сейчас всё это казалось неважным. — Чего ты боишься? — спросил он. Гермиона покачала головой. — Не скажу. — Почему? — Потому что если я скажу, это станет настоящим. Малфой чуть заметно кивнул. — Понимаю. И она поверила. Не потому, что он сказал правильные слова. А потому, что он не спросил снова. Не надавил. Просто принял её отказ — как она приняла его молчание. Они замолчали. Камин догорал — угли уже почти не светились, только редкие всполохи пробегали по золе. За окнами — высокими, стрельчатыми, от пола до потолка — начало сереть. Первый намёк на рассвет. Гермиона не двигалась. Ей было холодно — ночная рубашка не грела, а от камина почти не осталось тепла, — но она не хотела вставать. Не хотела уходить. Что-то держало её здесь. Не Малфой — нет. Ощущение. Словно они вдвоём построили что-то хрупкое, невидимое, что исчезнет, стоит кому-то из них пошевелиться. — Знаешь, что я понял? — сказал Малфой. — Что? — Что война не кончилась. Гермиона нахмурилась. — О чём ты? — О том, что здесь. — Он обвёл рукой гостиную. — Все делают вид, что мы вернулись к нормальной жизни. Учёба. Обходы. Расписание. Но это неправда. Война всё ещё здесь. В каждом. В тебе. Во мне. В Финч-Флетчли. Мы все ещё воюем. Только теперь не с Пожирателями. Теперь друг с другом. Гермиона хотела возразить. Сказать, что это не так. Что она не воюет. Что она просто хочет восстановить замок, сдать экзамены, вернуть родителей. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она воевала. Каждый день. С собой. Со своими страхами. С памятью о мэноре. С невозможностью уснуть. С Джастином, который назвал её предателем. С Малфоем — до сегодняшней ночи. — Ты прав, — сказала она. Малфой удивлённо поднял бровь. — Я прав? Ты только что сказала, что я прав? — Не привыкай. Он фыркнул. Почти смешок — короткий, сухой. Но что-то в его лице изменилось. Напряжение ушло — не всё, но часть. Словно он долго держал что-то внутри, а теперь отпустил. — Ты странная, Грейнджер, — сказал он. — Это комплимент? — Это факт. Она пожала плечами. Ей было всё равно. Странная — ну и пусть. Она и сама знала, что странная. Странно было сидеть здесь, в три часа ночи, с Малфоем. Странно было говорить с ним о войне, о страхе, о Выручай-комнате. Странно было чувствовать, что он понимает её — без слов, без объяснений, — лучше, чем кто-либо за последние четыре месяца. — Ты тоже странный, — сказала она. — Знаю. Они снова замолчали. Но теперь тишина была другой. Не напряжённой. Не выжидательной. Спокойной. Как вода в колодце — та самая тишина, которую Гермиона слушала на лестнице. Только теперь она давала ответы. За окнами светало. Серый свет заливал гостиную — медленно, неотвратимо. Сначала стали видны очертания кресел. Потом — журнальный столик, пустой бокал, узор на ковре. Потом — лица. Гермиона посмотрела на Малфоя. Он смотрел на окно. Свет ложился на его лицо — бледное, усталое, но уже не такое чужое, как раньше. Она вдруг поняла, что он красив. Не так, как раньше — когда она смотрела на него и видела только врага. По-другому. По-человечески. Он повернул голову и встретил её взгляд. — Что? — спросил он. — Ничего. — Врёшь. Она не ответила. Просто смотрела. И он смотрел в ответ — не отводя глаз, не усмехаясь. Серьёзно. Так, словно тоже видел что-то новое. Что-то, чего не замечал раньше. Где-то наверху хлопнула дверь. Кто-то проснулся. Замок оживал — медленно, нехотя, как всегда на рассвете. Малфой встал. Гермиона подняла голову. — Уходишь? — спросила она. — Скоро все проснутся. Не хочу, чтобы нас видели вместе. — Почему? Он помолчал. Потом сказал: — Потому что им не понять. И она поняла. Поняла, что он прав — снова. Что бы ни случилось этой ночью, что бы ни родилось между ними, — остальные не поймут. Джастин не поймёт. Пятнадцать человек в гостиной не поймут. Даже Гарри и Рон, если бы они были здесь, — возможно, тоже не поняли бы. Но это было неважно. Потому что она поняла. И он понял. И этого было достаточно. Малфой взял со столика бокал. Поставил его на каминную полку — аккуратно, чтобы не звенел. Потом повернулся к ней. — Грейнджер. — Что? — Спасибо. Она моргнула. — За что? — За то, что не ушла. Он развернулся и пошёл к лестнице. Не быстро, не медленно. Обычным шагом. Гермиона смотрела ему в спину — прямую, напряжённую, — и думала о том, что он только что сказал. «Спасибо за то, что не ушла». Не «прости». Не «я изменился». Просто «спасибо». И это было больше, чем любые слова. Она осталась в кресле. Смотрела, как рассвет заливает гостиную, как гаснут последние угли в камине, как тени отступают в углы. Ей было холодно. Очень холодно — ступни замёрзли, плечи покрылись мурашками. Но она не двигалась. Думала о том, что сказал Малфой. О Выручай-комнате. О прятании от себя. О войне, которая не кончилась. И о том, что они оба — она и он — всё ещё воюют. Но теперь, кажется, не друг с другом. Где-то наверху заскрипели половицы. Кто-то спускался. Гермиона встала, поправила рубашку и пошла к лестнице. На ступеньках она остановилась и обернулась. Гостиная была пуста. Только камин — чёрный, холодный — напоминал о том, что здесь кто-то был. И бокал на каминной полке. И тени, которые ещё не до конца растаяли. Гермиона поднялась в спальню. Села на кровать. За окном уже совсем рассвело — серое сентябрьское утро, обещающее дождь. Она смотрела на небо и думала о том, что впервые за четыре месяца ей не хочется, чтобы ночь кончалась. Потому что этой ночью что-то изменилось. Она ещё не знала, что именно. Не знала, что будет дальше — сегодня, завтра, через неделю. Не знала, заговорят ли они с Малфоем снова, или вернутся к прежнему молчанию. Не знала, сможет ли она когда-нибудь сказать ему то, о чём промолчала сегодня. То, что он не спросил. Но одно она знала точно. Когда Малфой сказал «спасибо за то, что не ушла», — он говорил не о гостиной. Не об этой ночи. Он говорил о чём-то другом. О том, что она не ушла тогда — в субботу, когда Джастин кричал ей в спину. О том, что она не ушла сейчас — когда он сказал правду, которую не говорил никому. О том, что она вообще не ушла — из Хогвартса, из войны, из жизни, — хотя могла бы. И она подумала: может быть, он тоже не ушёл. Может быть, именно это их и связало. Не война. Не общее прошлое. Не Выручай-комната. А то, что они оба остались. Гермиона легла на кровать и закрыла глаза. Спать не хотелось. Но теперь — впервые за долгое время — тишина не пугала её. Она лежала и слушала, как просыпается замок. Как где-то внизу хлопают двери. Как студенты спускаются к завтраку. Как начинается новый день. И где-то там, в своей комнате, Малфой тоже не спал. Она знала это — не умом, а чем-то другим, чему не было названия. И от этого знания ей было тепло. Хотя камин давно погас.