Что видели все

Гостиная башни восьмикурсников к вечеру субботы наполнилась запахом пепла, мокрой шерсти и чая шестой заварки — того, который уже не бодрит, а просто греет. Гермиона сидела в углу, подальше от камина, и делала вид, что читает «Продвинутые чары восстановления». На самом деле она считала про себя пункты списка: восточное крыло, отчёт для МакГонагалл, письмо родителям, которое она не напишет и сегодня. Три пункта. Три невыполненных пункта. Она не спала с четверга. Разговор начался вполголоса — двое гриффиндорцев у окна, которых она не знала по именам. Потом к ним подсел Эрни Макмиллан со своим неизменным блокнотом. Потом — Джастин Финч-Флетчли, который с мая почти не разговаривал, а теперь вдруг заговорил. Громко. — Я слышал, она с ним работает. Гермиона не подняла головы. Страница двести тридцать четвёртая. Схема восстановления несущей балки после прямого попадания Редукто. Она читала эту схему уже полчаса и не помнила ни слова. — В восточном крыле, — продолжил Джастин. — Вдвоём. Дверь, говорят, сама открывается, когда они вместе. Кто-то хмыкнул. Эрни что-то зашептал — кажется, «не надо». Но Джастин уже встал. Гермиона видела краем глаза, как он поднимается с дивана — невысокий, квадратный в плечах, с руками, сжатыми в кулаки. Его тень легла на страницу. — Грейнджер. Она закрыла книгу. Медленно, как будто у неё было всё время мира. — Да, Джастин? — Это правда? В гостиной стало тихо. Не так, как бывает, когда кто-то требует внимания, — хуже. Так, как бывает, когда пятнадцать человек одновременно решают не вмешиваться. — Если ты о восстановительных работах в восточном крыле, — сказала Гермиона, — то да. МакГонагалл назначила меня и Малфоя. Она произнесла его фамилию ровно, без запинки, и это, кажется, разозлило Джастина ещё больше. — Малфоя, — повторил он. — Ты работаешь с Малфоем. С Пожирателем смерти. С тем, кто привёл их в замок. — С тем, кто отбывает наказание по решению Визенгамота, — поправила Гермиона. — Если у тебя есть вопросы к приговору, обратись в Министерство. — Не надо мне рассказывать про Министерство! — Джастин шагнул ближе. — Ты была там. В мэноре. Ты кричала. Мы все слышали. Гермиона почувствовала, как немеют кончики пальцев. Книга в её руках была холодной и тяжёлой, как камень. — Это не имеет отношения к делу. — Не имеет отношения? — Джастин почти расхохотался. — Ты работаешь с человеком, который стоял и смотрел, пока тебя резали на полу, и это не имеет отношения? Ты вообще слышишь себя? Она слышала. Каждое слово падало в тишину гостиной, как камень в пруд, и круги расходились всё шире. Кто-то отодвинул кресло. Кто-то вышел. Большинство остались и слушали. Гермиона встала. Она не хотела сидеть перед ним — перед всеми ними — и оправдываться снизу вверх. — Восточное крыло — часть замка, которую нужно восстановить, — сказала она. — Это работа. Не дружба, не альянс, не политическое заявление. Работа. — А других работников в Хогвартсе не нашлось? — подал голос Эрни. Он говорил тише Джастина, но в наступившей тишине его слова прозвучали отчётливо. — Извини, Гермиона, но я тоже не понимаю. Почему именно он? — Потому что МакГонагалл назначила его. — МакГонагалл не знает, что он сделал? — Джастин повернулся к остальным, как будто приглашая их в свидетели. — Или ты забыла? Может, тебе напомнить? Мой отец был в Министерстве, когда Тёмный Лорд взял власть. Мой отец прятался полгода, а потом пришёл сюда, в замок, и дрался. И погиб. А теперь его сын сидит в одной гостиной с сыном человека, который охотился на маглорождённых. Гермиона слушала. Она знала про отца Джастина — Сирил Финч-Флетчли, отдел магического правопорядка, погиб в Большом зале, тело опознали только на третий день. Она знала, и поэтому молчала первые десять секунд. А потом сделала ошибку. — Джастин, я понимаю... — Ты понимаешь? — Он шагнул к ней вплотную. — Ты потеряла кого-нибудь? Из семьи? Гермиона не ответила. Она смотрела на его лицо — красное, с белыми пятнами на скулах, — и думала о том, что её родители живы. Технически. Где-то в Австралии, с чужими именами и чужой жизнью. Они не знают, что у них есть дочь. Они не помнят, что она существует. — Нет, — сказала она. — Из семьи — нет. — Тогда не смей говорить мне, что ты понимаешь. В гостиной повисла пауза. Гермиона видела, как переглядываются студенты — слизеринцы у камина, когтевранцы у окна, хаффлпаффцы вокруг Джастина. Гриффиндорцев было мало, и они молчали. И Малфой. Он сидел в самом дальнем углу, у двери, почти сливаясь с тенью. Руки в карманах мантии, подбородок опущен, волосы упали на лицо. Он не смотрел на неё. Он вообще ни на кого не смотрел — только в одну точку на полу, как будто всё происходящее его не касалось. Гермиона поймала себя на том, что ждёт. Сама не зная чего. Что он встанет. Что скажет что-то. Что перестанет быть похожим на статую. Но он молчал. И от этого молчания внутри неё что-то сжалось. Не обида — глупо было обижаться на Малфоя. Что-то другое. Она вспомнила, как он убрал шкатулку в карман — быстро, почти грубо, — и как руны на косяке вспыхнули золотым. Вспомнила его спину в дверном проёме. И подумала: может быть, он просто не умеет защищать. Никого. Даже себя. — Дело не в Малфое, — сказала она. Джастин моргнул. — Что? — Дело не в нём. — Гермиона говорила медленно, подбирая слова, и каждое давалось ей с трудом. — Дело в том, что я имею право решать. С кем работать. Кому верить. Кого прощать. — Прощать? — Джастин почти выплюнул это слово. — Ты собралась его прощать? — Я собралась восстанавливать замок. Чтобы те, кто погиб, погибли не напрасно. Чтобы здесь можно было жить. Всем. Она сказала «всем» и тут же поняла, что это была вторая ошибка. Джастин увидел её — увидел и ударил. — Всем, — повторил он. — Значит, и ему. Значит, и его отцу, когда того выпустят. Значит, и Беллатрисе, если бы она выжила. Ты бы и её простила, Грейнджер? Ты бы с ней тоже работала? Восстанавливала замок? У Гермионы перехватило дыхание. Левое предплечье — то самое, со шрамом, который она прятала под рукавом, — вдруг зачесалось. Она не дёрнулась. Не опустила глаз. Но что-то внутри неё захлопнулось. — Беллатриса мертва. — А Малфой — нет. И его отец тоже. И десятки других, кто стоял на той стороне. И ты сейчас говоришь мне — мне, Грейнджер, — что они заслуживают шанса? Что мой отец погиб, чтобы Люциус Малфой мог выйти из Азкабана и жить дальше? — Я этого не говорила. — Ты это делаешь. — Джастин ткнул пальцем в её сторону. — Каждый день, пока ты работаешь с ним, ты это делаешь. Ты выбираешь его. Гермиона смотрела на его палец — дрожащий, с обломанным ногтем, — и думала о том, что он прав. По-своему прав. Её право решать заканчивалось там, где начиналась его боль. Она могла бы сказать ему, что Малфой был ребёнком. Что он боялся. Что у него не было выбора. Но всё это были чужие слова — слова из зала суда, из газет, из разговоров с Гарри. Она не верила в них сама. Вернее, верила, но этого было недостаточно. Потому что Джастин говорил не о Малфое. Он говорил о своём отце — о человеке, который не придёт. И никакие аргументы не могли этого изменить. — Ты прав, — сказала она. Джастин замер. — Что? — Ты прав в том, что твой отец погиб. И ты прав в том, что я не знаю, каково это — потерять семью. Я не могу с тобой спорить. Я не буду. Она замолчала. В гостиной снова стало тихо — так тихо, что слышно было, как осыпается пепел в камине. — Но я не предатель, — сказала она. — Я не предавала память погибших. Я не выбирала Малфоя. Я выбрала работу, которую мне дали. Если ты считаешь, что это одно и то же, — твоё право. Но я не буду оправдываться перед тобой за то, что делаю свою работу. Она развернулась и пошла к выходу. — Конечно, уходи! — крикнул Джастин ей в спину. — Ты всегда уходишь! Ты, Гарри и все остальные — вы решили, что война кончилась, и теперь можно делать вид, что ничего не было! А мы — мы остаёмся! С мёртвыми! С нашими мёртвыми! Гермиона не обернулась. Она дошла до двери, взялась за ручку — холодную, медную, — и на секунду замерла. Потому что услышала другой голос. Не Джастина. Малфой. — Ты не знаешь, о чём говоришь. Голос был тихим, почти скучающим — так, словно он комментировал погоду или домашнее задание. Но что-то в нём заставило Джастина замолчать. Гермиона не стала слушать дальше. Она открыла дверь и вышла в коридор. За спиной хлопнуло дерево — дверь закрылась сама, как всегда в Хогвартсе, — и голоса стихли. Она стояла в пустом коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела в темноту. Факелы ещё не зажглись — только лунный свет лился сквозь высокие окна, расчерчивая каменный пол косыми квадратами. Где-то там, за дверью, Малфой остался один против пятнадцати человек. Она не знала, что он скажет. Может быть, ничего. Может быть, встанет и уйдёт — так же молча, как сидел. А может быть, скажет что-то ещё — что-то, что не предназначено для её ушей. И почему-то это было самым страшным. Не то, что Джастин назвал её предателем. Не то, что пятнадцать человек смотрели на неё и молчали. А то, что Малфой заговорил. Не в её защиту — нет. Он не защищал её. Он сказал «ты не знаешь, о чём говоришь» — и это могло означать что угодно. Что Джастин не знает правды о войне. Что он не знает, каково это — быть Малфоем. Что он не знает, каково это — терять. Или что-то совсем другое. Что-то, о чём Малфой не говорил никому. Гермиона оттолкнулась от стены и пошла по коридору. Шаги звучали слишком громко — цок, цок, цок, — как будто она хотела заглушить собственные мысли. Она не знала, куда идёт. Просто подальше от гостиной. Подальше от голоса Джастина, который всё ещё звенел в ушах. Подальше от молчания Малфоя, которое оказалось громче любого крика. Она остановилась у лестницы, ведущей в восточное крыло. Та самая лестница. Тот самый коридор. Где-то там, за поворотом, была дверь в малый зал — та, что открывается только вдвоём. Гермиона не пошла туда. Она села на ступеньку и закрыла лицо руками. И впервые за долгое время — впервые с мая, когда она стояла посреди Большого зала среди тел и обломков, — ей захотелось закричать. Не от боли. Не от обиды. От того, что она не знала ответа. Не знала, кто прав. Не знала, имеет ли она право решать. И самое страшное — она не знала, почему Малфой заговорил, когда она уже ушла. Коридор молчал. Замок молчал. Магия — та самая, что гудела и пела в восточном крыле, — здесь была тихой, как вода в колодце. Гермиона сидела на ступеньке и слушала тишину, и тишина не давала ответов. А где-то в гостиной башни восьмикурсников всё ещё горел камин, и пятнадцать человек смотрели на человека, который только что сказал им: «Ты не знаешь, о чём говоришь». И никто не знал, что будет дальше.