Настройки чтения
Пепел на камне
R
Глава 3 из 6
Восточное крыло
Суббота началась без солнца. Серое небо легло на окна Хогвартса, как старая простыня, и не собиралось уходить. Гермиона проснулась в четверть шестого оттого, что в башне кто-то ходил, и больше не заснула. Лежала, считала шаги — пять в одну сторону, пять обратно, — и думала, что даже чужие шаги в этом замке звучат как обвинение.
К восьми она спустилась в Большой зал, выпила чай, не почувствовав вкуса, и съела половину тоста. МакГонагалл нашла её там — подошла неслышно, остановилась за плечом.
— В десять у восточного крыла, мисс Грейнджер. Рабочая одежда.
Гермиона обернулась, но директор уже шла к преподавательскому столу — прямая, как древко знамени. Траурная брошь на её мантии была единственным чёрным пятном на изумрудной ткани.
Вопрос «почему мы» Гермиона задала мысленно и сама же на него ответила. Потому что старосты. Потому что восточное крыло. Потому что МакГонагалл.
Она поднялась в башню и переоделась. Старые джинсы, рубашка с закатанными до локтей рукавами, волосы собраны в тугой пучок. На левом предплечье — шрам, выцветший до бледно-розового. Она не стала его прятать. Те, кто мог увидеть, видели и похуже.
В коридоре у восточного крыла Малфой уже ждал.
Он стоял, привалившись плечом к стене, в тёмной рабочей мантии без гербов и в перчатках, которые явно знавали лучшие времена. Рукава — до запястий. Под глазами те же тени, что и у неё. Он не повернул головы на звук её шагов, но она заметила, как дёрнулся его подбородок — едва уловимо, словно он проглотил что-то горькое.
Она встала в нескольких футах, прислонилась к противоположной стене. Тишина между ними была плотной, как застывший воск.
— Ты не завтракал, — сказала она.
— А ты считала.
— Нет. Просто не видела тебя в зале.
Он наконец посмотрел на неё. Быстро, скользнув взглядом по лицу, по рубашке, по рукам.
— Ты тоже не выспалась.
Это снова был не вопрос. Она не стала отвечать.
Из-за угла вышла МакГонагалл. Она появилась так же бесшумно, как в Большом зале, и остановилась ровно между ними — словно отмечая границу. Гермиона выпрямилась. Малфой отлепился от стены.
— Сегодня начнёте с малого зала восточного крыла, — сказала директор. Голос звучал сухо, как страница учебника. — Обломки, мусор, всё, что осталось от боёв. Разбираете вручную, магия — только для укрепления несущих балок. Я пришлю кого-нибудь к полудню проверить.
Она помолчала. Посмотрела на дверь — ту самую, дубовую, без ручки.
— Замок сам решит, пускать вас или нет. Я не знаю, что он хочет. Знаю только, что в одиночку эта дверь не открывается. Мы пробовали.
— И? — спросил Малфой.
В голосе — ни дерзости, ни вызова. Просто вопрос. МакГонагалл посмотрела на него так, словно впервые заметила.
— И ничего, — сказала она. — Филиус потратил три дня. Поппи — два. Я сама стояла здесь час. Дверь не пустила никого.
Она перевела взгляд на Гермиону, потом снова на Малфоя.
— Возможно, ей нужна пара, а не одиночка. Возможно — вы. Узнаете сами.
И ушла. Шаги стихли за поворотом, и в коридоре снова стало тихо.
Гермиона смотрела на дверь. Та же резьба по периметру, те же руны, которые она не узнала в прошлый раз. Сейчас, при дневном свете, они казались ещё древнее — вытертые, почти стёршиеся, но живые. Она чувствовала это кожей: дверь не спала.
— Ну, — сказал Малфой, — давай по очереди. Ты первая.
Она подошла к двери и подняла руку. Ладонь зависла в дюйме от дерева. Воздух вокруг сгустился — тот же низкий гул, то же ощущение невидимой плёнки. Она коснулась двери.
Ничего.
То есть — совсем ничего. Дерево под пальцами было тёплым, но не отозвалось. Ни толчка, ни сопротивления. Просто доска.
— Она меня не отталкивает, — сказала Гермиона. — Но и не пускает.
— Отойди.
Она отошла. Малфой шагнул к двери, коснулся её левой рукой в перчатке — и тут же отдёрнул пальцы, словно обжёгся.
— Что?
— Ничего, — сказал он. — Холодная. Как лёд.
Он снял перчатку. Гермиона увидела его левое предплечье — бледную кожу, выцветшую до серого Метку, — и быстро отвела взгляд. Не потому, что ей было неприятно. Потому что ей вдруг стало стыдно — за то, что она подумала в первый миг. «Смотри, вот оно». Как будто это что-то меняло.
Малфой снова коснулся двери. На этот раз голой ладонью.
— Тепло, — сказал он. — Как от печки.
— Она различает.
— Похоже на то.
Он убрал руку и отступил на шаг. Они стояли перед дверью — двое, разделённые тремя футами коридорного камня, — и Гермиона вдруг поняла, что они делают. По очереди. Как МакГонагалл. Как Флитвик. Как Помфри.
— Мы пытаемся поодиночке, — сказала она. — А она не пускает поодиночке.
— Какая проницательность, Грейнджер.
— Заткнись и подойди.
Он подошёл. Медленно — не потому, что не хотел, а потому, что не привык, чтобы ему приказывали. Встал рядом. Плечо к плечу, ближе, чем она ожидала. От него пахло мылом и чем-то ещё — старым пергаментом, что ли, — и Гермиона поймала себя на том, что замечает запах.
— На счёт «три», — сказала она. — Раз, два…
Они приложили ладони к двери одновременно.
Мир вздрогнул.
Не гул — звук. Настоящий, глубокий, как если бы кто-то ударил в колокол, спрятанный в толще стены. Дверь засветилась по контуру рун — мягко, золотисто, — и с тихим скрежетом, похожим на вздох, отошла внутрь. Всего на пару дюймов. Но этого хватило.
Гермиона убрала ладонь. Малфой — тоже. Они переглянулись.
— Ладно, — сказал он. — Это было странно.
— Это была синхронизация. Замок ждал, когда мы сделаем это вместе.
— Или когда мы перестанем спорить.
Она не нашлась с ответом. Малфой толкнул дверь плечом, и та подалась — нехотя, со стоном старых петель, но подалась.
Малый зал восточного крыла был мёртв.
Свет падал из трёх высоких окон, затянутых пылью, — длинные косые столбы, в которых плясали пылинки. Всё остальное было серым. Горы щебня, расколотые балки, обломки мебели. Каминная полка, переломленная пополам, лежала у дальней стены. Кусок гобелена свисал с потолка, как обвисшая кожа. Пахло каменной крошкой, старой гарью и чем-то сладковатым — может быть, гниющим деревом.
Гермиона остановилась на пороге. Что-то сжалось внутри — не страх, не боль, а странное, почти археологическое ощущение: вот оно, место, где всё случилось. Место, куда она не заходила. Где, возможно, кто-то упал и не встал.
— Ты идёшь или будешь стоять? — спросил Малфой.
Она вошла.
Они начали с центра. Малфой работал молча и быстро — поднимал балки, которые можно было поднять руками, и оттаскивал в угол, к груде деревянного мусора. Двигался он жёстко, без лишних движений, словно каждое было отмерено заранее. Гермиона заметила, что он не пользуется магией даже там, где мог бы, — просто поднимает и несёт, поднимает и несёт, — и подумала, что это, наверное, привычка. Или наказание. Или и то, и другое.
Она работала иначе. Методично разбирала щебень, сортируя камни по размеру, проверяя каждый на наличие рунной кладки или скрытых чар. Несколько раз ей попадались осколки, которые ещё хранили остаточную магию, — она откладывала их в сторону, чтобы потом показать Флитвику.
Магия замка вибрировала вокруг.
Гермиона не сразу это заметила. Сначала — лёгкое покалывание в кончиках пальцев, как от статического электричества. Потом — тепло, которое шло не от солнца, а от стен. Потом — странное чувство, что воздух стал плотнее, когда они с Малфоем одновременно наклонились за одним и тем же камнем.
Она отдёрнула руку. Он — тоже.
— Ты чувствуешь? — спросила она.
— Да.
— Что это?
— Не знаю. — Он выпрямился, посмотрел на стены. — Но мне это не нравится.
Ей, наоборот, нравилось. И это её пугало.
Они продолжали. Час проходил за часом, и постепенно — очень медленно, как вода, которая точит камень, — их движения начали совпадать. Не специально. Просто в какой-то момент Гермиона протянула руку за балкой, которую Малфой уже поднял с другого конца, и они понесли её вместе — не договариваясь, не глядя друг на друга, — и магия замка отозвалась тихим, довольным гулом.
Гермиона замерла. Балка повисла в воздухе между ними.
— Отпускай, — сказал Малфой.
Она отпустила. Он оттащил балку к стене и вернулся.
— Ещё раз так сделаешь — и замок, чего доброго, начнёт мурлыкать, — сказал он без улыбки.
— Ты тоже это слышал?
— Я слышал, как что-то гудит. Если это мурлыканье, то у твоего замка проблемы с голосовыми связками.
— Это не мой замок.
— А чей?
Она не ответила. Потому что ответ был — «их». Общий. Тот, в котором они чуть не убили друг друга. Тот, в котором она лежала на полу Малфой-мэнора и кричала. Тот, в котором он стоял и смотрел.
Она отвернулась и пошла к каминной полке.
Обломок был тяжёлым — гранитная плита, которая когда-то служила основанием камина. Гермиона упёрлась в неё обеими руками, попыталась сдвинуть — не вышло. Подошёл Малфой, взялся с другой стороны, и вместе они отвалили плиту вбок. Та грохнулась на пол, подняв облако пыли.
Под ней лежала шкатулка.
Деревянная, почти целая — только угол треснул, и крышка слегка перекосилась. Резьба по бокам: драконы, звёзды, что-то ещё — детское, неумелое, но старательное. Краска выцвела, но ещё держалась.
Гермиона опустилась на колени. Пыль осела, и в сером свете из окон шкатулка казалась почти живой — как будто ждала, когда её найдут.
Она открыла крышку.
Внутри лежал дракон. Плюшевый, размером с ладонь, с одним оторванным крылом и вытертым до ткани боком. Когда-то он был зелёным — теперь цвет угадывался только в складках. Глаза-пуговицы, одна треснула. На животе — грубый шов, сделанный явно детской рукой.
Гермиона смотрела на него и не могла отвести взгляд.
На внутренней стороне крышки было выцарапано имя. Коряво, печатными буквами, с нажимом — так, что дерево продавилось.
КОЛИН.
Она прочитала это имя — и мир остановился.
Не было ни грома, ни вспышки. Просто всё внутри неё вдруг замерло, как часы, у которых кончился завод. Она смотрела на буквы — К-О-Л-И-Н, — и видела другое. Маленького мальчика с фотоаппаратом, который бегал за Гарри Поттером и спрашивал, можно ли сделать снимок. Который прокрался в Выручай-комнату, хотя был младше всех. Который не должен был там оказаться.
Которого нашли потом. После.
Пятьдесят четыре имени на стене в холле. Одно из них — его.
Гермиона не плакала. Она просто сидела на коленях, держала в руках плюшевого дракона и не могла вдохнуть. Воздух вокруг сгустился — тот самый, магический, — но теперь он не помогал. Он давил.
Шкатулка дрогнула в её пальцах.
И тогда Малфой подошёл.
Она не слышала его шагов — только вдруг увидела тень, упавшую на пол рядом. Он стоял над ней, смотрел на шкатулку, на игрушку, на имя, выцарапанное на крышке. Лицо его было неподвижным — та же пустота, что и в коридоре, когда она бросила ему в лицо правду о страхе и прощении. Но теперь Гермиона видела то, чего не видела раньше. Желваки. Он сжимал челюсти так, что кожа на скулах натянулась до белизны.
Он ничего не сказал.
Просто наклонился, взял шкатулку из её рук — бережно, почти осторожно, как берут спящего ребёнка, — закрыл крышку и сунул в карман рабочей мантии. Движения были плавными, точными, лишёнными колебаний. Словно он делал это сотню раз. Словно убирать боль с чужих глаз было его работой.
Гермиона подняла голову. Губы дрогнули — она хотела что-то сказать, может быть, «отдай», или «зачем», или «ты не имеешь права», — но голоса не было. В горле стоял комок, который она не могла проглотить.
Малфой развернулся и пошёл к выходу.
Не обернулся. Не сказал ни слова. Просто переступал через обломки — так же жёстко и быстро, как работал, — и спина его была прямой, как клинок.
Дверь открылась перед ним без скрипа. Сама. Гермиона увидела, как руны на косяке вспыхнули золотым и погасли. Замок пропускал его одного — того, кого не пускал ещё час назад.
Она осталась на коленях посреди зала.
Пыль всё ещё висела в воздухе, и в солнечных столбах она казалась золотой. Магия замка больше не гудела — просто тихо вибрировала, как струна, которую тронули и отпустили. Гермиона смотрела на дверь, за которой исчез Малфой, и чувствовала, как внутри что-то расходится по швам.
Не злость. Не благодарность. Что-то третье — то, чему она не знала названия.
Она могла бы встать. Догнать его. Потребовать объяснений. Но не встала. Потому что впервые за долгое время — впервые с мая — ей не хотелось ничего контролировать. Ни слова, ни поступки, ни собственное дыхание, которое наконец выровнялось.
Она сидела на полу восточного крыла, среди обломков войны, и смотрела на пустую дверь. А где-то в коридоре шаги Малфоя звучали всё тише и тише — пока не стихли совсем.