Обязанности старост

Портрет Виндемии Блайт дремал, уронив подбородок на грудь. В гостиной было тихо — только камин ещё потрескивал, догорая. Гермиона стояла у стола, застёгивая мантию, и смотрела на часы. Половина одиннадцатого. Она вытащила из стопки пергаментов карту обхода — ту самую, что МакГонагалл передала ей утром через старосту Когтеврана. Пергамент был старый, с потёртыми сгибами, но линии коридоров проступали чётко: западное крыло, главная галерея, лестничные площадки, восточное крыло. Пунктир маршрута огибал запретные секции и упирался в дверь, помеченную крестиком. Никаких пояснений. Она провела пальцем по пунктиру. Два часа ходьбы. Два часа в обществе Малфоя, в пустых коридорах, где единственным звуком будут их шаги и редкие скрипы половиц. Часы показали двадцать три минуты одиннадцатого. Она вышла из гостиной. Портрет качнулся, пропуская её, и Виндемия Блайт что-то недовольно пробормотала во сне. В коридоре горели факелы через один — экономили масло. Гермиона прислонилась спиной к холодному камню, сложила руки на груди и стала ждать. Минуты тянулись медленно. Она смотрела на пустой коридор, на тени, которые отбрасывали факелы на стены, и думала о том, что в Австралии сейчас, наверное, раннее утро. Родители пьют кофе на веранде. Смеются чему-то. Не знают, что у них была дочь. Тридцать две минуты. Шаги она услышала раньше, чем увидела его. Неспешные, ровные — ни намёка на спешку. Малфой появился из-за поворота, застёгивая мантию на ходу. Волосы влажные после душа, на скулах — резкие тени от факелов. — Прошу прощения, — сказал он, останавливаясь в трёх шагах от неё. — Задержался. Голос был тот же, что вчера, — вежливый, прохладный, без интонации. Словно он читал с пергамента. — На семь минут, — сказала Гермиона. — Я заметил. Он не смотрел ей в глаза. Взгляд скользнул по лицу, по мантии, по карте, которую она держала в руке, и ушёл куда-то в сторону, к портрету. Гермиона поймала себя на том, что ждёт продолжения — оправдания, колкости, чего угодно. Но Малфой просто стоял и ждал, когда она начнёт. — Ладно, — сказала она, отлепляясь от стены. — Карта у меня. Маршрут стандартный: главная галерея, лестничные площадки, восточное крыло. Занимает около двух часов. Вопросы? — Никаких. — Тогда идём. Она двинулась первой. Он пристроился слева, в полушаге позади — не рядом, не за спиной, а именно так, чтобы она чувствовала его присутствие, но не видела лица. Удобно. Можно делать вид, что идёшь одна. Главная галерея тянулась через весь второй этаж — длинный коридор с высокими окнами, за которыми чернело небо. Луны не было. Только звёзды, мелкие и далёкие, и отблески факелов в стёклах. Они прошли первый пролёт в молчании. Гермиона сверялась с картой, хотя маршрут помнила наизусть. Это давало занятие рукам и повод не смотреть на Малфоя. Он шагал рядом, не ускоряясь и не отставая, и его молчание начинало давить на уши, как вата. На втором пролёте он заговорил. — Расписание завтрашних дежурств — вы его уже вывесили? — Вывесила. В гостиной, над столом. — Я видел. — Пауза. — Мой почерк вы не учли. — Ваш почерк? — Вы написали «Малфой — вторник, четверг, суббота» своим почерком. Я предпочёл бы внести себя сам. Гермиона остановилась и обернулась. Он стоял в свете факела, засунув руки в карманы мантии, и смотрел на неё — нет, не на неё, а на карту в её руке. — Это принципиально? — спросила она. — Это вежливость, Грейнджер. Я думал, вы цените порядок. — Порядок — это когда график висит вовремя, а не когда каждый выводит своё имя любимыми чернилами. Он чуть склонил голову, словно признавая попадание, но ничего не ответил. Она развернулась и пошла дальше. Тишина вернулась. Теперь она была плотнее — не просто отсутствие слов, а что-то, что росло между ними с каждым шагом. Гермиона слышала, как её каблуки стучат по камню, как ветер за окнами шуршит по стёклам, как где-то далеко, внизу, хлопает дверь. И поверх всего этого — его дыхание, ровное, спокойное. Он не нервничал. Это бесило. Они миновали главную галерею и начали спускаться по лестнице. Ступени здесь были старые, стёртые тысячами ног, и перила чуть подрагивали под рукой. Гермиона вела ладонью по дереву, чувствуя каждую выбоину. — Вы знаете, зачем МакГонагалл поставила нас вместе? — спросил Малфой. Она не обернулась. — Потому что мы оба способны выполнять обязанности, не втягивая в это факультеты. — И всё? — А что ещё? Он помолчал. Шаги его звучали глуше — он ступал мягче, чем она, словно привык ходить незамеченным. — Ничего, — сказал он наконец. — Просто проверяю, думаете ли вы о том же, о чём я. — И о чём же вы думаете? — Что директор не делает ничего просто так. Если она поставила нас вместе, значит, ей зачем-то нужно, чтобы мы либо убили друг друга, либо научились работать. Гермиона остановилась на площадке между пролётами. Развернулась. Теперь они стояли лицом к лицу, и факел над головой бросал резкий свет на его черты — острые, усталые, с тёмными кругами под глазами, которых она вчера не заметила. Или не хотела замечать. — И какой вариант вы предпочитаете? — спросила она. — Я предпочитаю не доставлять ей удовольствия наблюдать за процессом. — Он чуть усмехнулся — одними глазами. — Так что давайте остановимся на «научиться работать». Если вы не против. — Я не против. — Вот и славно. Он обошёл её и первым начал спускаться дальше. Теперь уже ей пришлось догонять. Они вышли на первый этаж, к развилке, где коридор расходился в две стороны: налево — к Большому залу, направо — к восточному крылу. Гермиона сверилась с картой и указала направо. — Там ремонт, — сказал Малфой. — Знаю. В том и смысл обхода — проверить, не нарушен ли периметр. — Периметр? — Он вскинул бровь. — Вы говорите как аврор. — Я говорю как староста, отвечающий за безопасность. — Безопасность, — повторил он. Слово прозвучало странно в его устах — словно он пробовал его на вкус и не мог решить, горькое оно или пресное. — Знаете, Грейнджер, за последние два года я перестал понимать, что это значит. Она хотела ответить — что-то резкое, что-то про его семью, про его отца, про то, как они понимали безопасность в Малфой-мэноре, — но сдержалась. Сжала зубы, выдохнула через нос и просто пошла вперёд. Коридор сужался. Факелов здесь было меньше, и свет ложился неровными пятнами на каменный пол. Пахло известкой и деревом — где-то впереди работали строительные леса. Гермиона замедлила шаг, вглядываясь в темноту. Малфой шёл за ней, и она слышала его дыхание — теперь ближе, чем раньше. Он сократил дистанцию. Может быть, просто потому, что коридор был уже. А может быть, по другой причине. — Вы всегда всё делаете по правилам? — спросил он. Вопрос прозвучал неожиданно мягко. Без иронии. — Не всегда, — ответила она, не оборачиваясь. — А когда не по правилам — это потому, что правила плохие, или потому, что вы считаете, что можете их нарушить? Она остановилась. Повернулась к нему — резко, так что мантия взметнулась и опала. Он стоял в двух шагах, в пятне света от единственного факела, и смотрел на неё. Теперь — прямо в глаза. — К чему этот вопрос? — спросила она. — К тому, что я пытаюсь понять, с кем имею дело. Вы — Грейнджер, которая сдала все экзамены на «превосходно» и никогда не нарушала комендантский час. Или вы — Грейнджер, которая угнала дракона из Гринготтса. Он знал. Конечно, он знал — весь мир знал, «Пророк» писал об этом неделями, — но услышать это от него было всё равно что получить удар под дых. Не потому, что он сказал что-то плохое. А потому, что он сказал это так — спокойно, без насмешки, — словно эти два образа действительно существовали в его голове и он не мог их совместить. — Это не ваше дело, — сказала она. — Возможно. Он не отвёл взгляда. И она вдруг заметила, что он стоит слишком прямо — неестественно прямо, — и левая рука у него в кармане мантии сжата в кулак. Она видела это по складкам ткани, по тому, как напряглось запястье. — Вы всё ещё боитесь, — сказала она. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. Раньше, чем она поняла, что вообще собирается это сказать. Малфой замер. — Простите? Она могла отступить. Сказать: «Ничего. Показалось». Вернуться к карте, к маршруту, к вежливым фразам о расписании и почерке. Но что-то внутри неё — то, что не спало уже четыре месяца, то, что помнило каждую секунду на полу Малфой-мэнора, — это что-то разжало зубы и заговорило. — Вы боитесь, — повторила она. — Идёте по коридору, засунув руку в карман, чтобы никто не видел, как она дрожит. Смотрите в сторону, когда говорите со мной. Думаете, я не замечаю? Думаете, я не знаю, как выглядит человек, который ждёт удара? Она замолчала. В тишине было слышно, как где-то капает вода — мерно, через равные промежутки. Малфой не двигался. — Вы боитесь, — сказала она тише, — что вас здесь никогда не простят. Что каждый, кто смотрит на вас, видит Пожирателя смерти. Что вы пройдёте этот год, стиснув зубы, а в конце ничего не изменится. Что вы навсегда останетесь сыном своего отца. И вы правы. Она выдохнула. Слова кончились. Осталась только пустота в груди и удивление — от того, что она это сказала, и от того, что ей не стало легче. Малфой стоял всё так же — прямой, неподвижный. Лицо его ничего не выражало. Совсем ничего — ни гнева, ни обиды, ни боли. Словно кто-то выключил свет внутри. Потом он моргнул. Медленно, один раз. И пошёл дальше по коридору. Не ответил. Не остановился. Просто обошёл её — аккуратно, чтобы не задеть плечом, — и двинулся в темноту восточного крыла, туда, где коридор упирался в закрытую дверь. Гермиона осталась стоять. Воздух вокруг неё словно загустел. Она смотрела ему в спину — на прямые плечи, на ровный шаг, на затылок с коротко остриженными волосами — и чувствовала, как внутри что-то рушится. Не гнев. Не торжество. Что-то другое — то, чему она не могла подобрать названия. Она ждала ответа. Любого — колкости, оправдания, встречного удара. Она была готова к чему угодно, кроме этого. Кроме тишины, которая сомкнулась над её словами, как вода. Она догнала его у двери. Восточное крыло заканчивалось тупиком. Дверь была массивная, дубовая, с железными петлями — старыми, но явно недавно смазанными. Ни ручки, ни замочной скважины. Только гладкое дерево и едва заметная резьба по периметру — защитные руны, которые Гермиона не узнала. Малфой стоял перед дверью, рассматривая её с тем же выражением лица — пустым, закрытым. — Здесь заперто, — сказала Гермиона. — Я заметил. — На карте крестик. Наверное, это и есть точка, которую нужно проверить. Она шагнула к двери и протянула руку. Ладонь легла на дерево — тёплое, гладкое, — и в тот же миг воздух вокруг сгустился, словно кто-то натянул невидимую плёнку. Гермиона услышала низкий гул — не ушами, а всем телом, — и её отбросило назад. Она ударилась спиной о противоположную стену. Не сильно — щит не бил, а именно отталкивал, мягко, но неумолимо, — и сползла по камню, хватая ртом воздух. Малфой тоже отлетел. Он оказался в паре футов от неё, прижатый к стене, и смотрел на дверь с выражением, которое она наконец смогла прочесть: удивление. Чистое, почти детское. — Вы в порядке? — спросил он. Голос прозвучал глухо. Он не смотрел на неё — всё ещё смотрел на дверь. — Да, — сказала она, поднимаясь. — Щитовые чары. Одинаково на обоих. Значит, не различают «свой-чужой». — Значит, мы оба чужие. — Он наконец повернул голову. — Забавно. Гермиона отряхнула мантию, проверяя, не порвалась ли ткань на спине. Цела. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на неё — по-настоящему, впервые за весь вечер. Не в сторону, не на карту, не сквозь. Прямо в глаза, и в его взгляде было что-то, чего она не ожидала. Не враждебность. Не насмешка. Скорее — внимание. Слишком пристальное, слишком спокойное. — Ты не спишь, — сказал он. Это был не вопрос. Констатация — тихая, ровная, без тени сочувствия или осуждения. Просто факт, который он только что установил и теперь сообщал ей, словно она сама могла этого не знать. Гермиона замерла. Рука сама дёрнулась к лицу — проверить, не размазалась ли тушь, не видно ли кругов под глазами, — но она остановила себя на полпути. — С чего ты взял? — У тебя глаза красные. И ты смотрела на карту так, словно видела её впервые, хотя наверняка выучила наизусть ещё днём. — Он помолчал. — Я замечаю, когда люди не спят. Это профессиональное. Она хотела спросить, что он имеет в виду под «профессиональным», но не стала. Потому что вдруг поняла: он тоже не спит. Те же тени под глазами, та же напряжённая линия плеч, та же привычка сжимать левую руку в кармане. Она не заметила этого раньше, потому что не хотела замечать. Потому что видеть в нём человека было неудобно — это ломало картину, в которой он был просто врагом, просто бывшим Пожирателем, просто препятствием, которое нужно перетерпеть. — Я сплю, — сказала она. — Достаточно. — Врёшь. — Это не твоё дело, Малфой. — Возможно, — повторил он. И вдруг усмехнулся — не весело, а как-то криво, одним уголком рта. — Знаешь, Грейнджер, ты сейчас сказала мне, что я боюсь и что меня никогда не простят. И ты, наверное, права. Но ты тоже боишься. И ты тоже не спишь. И мы оба стоим перед дверью, которая нас не пускает. Так что, может быть, хватит делать вид, что ты в порядке, а я — чудовище? Он не ждал ответа. Развернулся и пошёл обратно по коридору — к свету, к факелам, к жилой части замка. Гермиона осталась у двери. Щитовые чары ещё гудели — едва слышно, на грани восприятия, — и воздух вокруг двери казался плотнее, чем в остальном коридоре. Она поднесла ладонь ближе, не касаясь дерева, и почувствовала сопротивление — мягкое, но уверенное, как рука, которая останавливает, не причиняя боли. Она стояла так несколько секунд, а потом опустила руку и пошла следом за Малфоем. Он был уже далеко — тёмный силуэт в конце коридора, — и шаги его звучали всё тише. Она не окликнула его. Не ускорила шаг. Просто шла и думала о том, что он сказал — не про бессонницу, а про дверь, которая их не пускает. Обоих. И о том, что он заметил. Увидел. Назвал. И о том, что это — первое, что кто-то сказал ей за четыре месяца, не считая «ты справишься» и «держись». Он не сказал ей ни того, ни другого. Он просто сказал правду. Этого оказалось достаточно, чтобы всё, что она держала внутри, — все слова, которые она ему бросила, вся злость, вся уверенность в своей правоте, — начало медленно, неумолимо трещать по швам. Она не знала, зачем МакГонагалл поставила их вместе. Но теперь она начинала подозревать, что директор, как всегда, знала что-то, чего не знал никто другой.