Цена имени

Она сидела на камне в трёх шагах от меня и спрашивала, зачем я повторяю одно и то же слово. Я не слышал, как она подошла. Это было неправильно — с моим-то слухом, с обострившимся чутьём, которое ловило скрип песка за полсотни шагов. Но она сидела, обернув хвост вокруг лап, и смотрела на меня из-под лисьей маски с трещиной поперёк, и в её позе не было ни страха, ни угрозы. Только любопытство. — Артём, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Это что? Ты уже четвёртый раз говоришь, я считала. Оно живое? Его можно съесть? Голос у неё был высокий, быстрый, с присвистом на шипящих. Совсем не такой, как у Улькиорры, — живой голос, с интонациями, с перепадами. Я не слышал такого с тех пор, как умер. — Это имя, — сказал я. Мой голос всё ещё звучал чужим — низким, скрежещущим, — но слова выходили чище, чем в первый раз. — Имя нельзя съесть. — Жаль. — Она склонила голову набок, и трещина на маске поймала лунный свет. — А зачем оно тогда? Я — Кайя, но могла бы не быть Кайей, и ничего бы не изменилось. Зачем тебе слово, которое нельзя съесть? Я не ответил сразу. Голод гудел внутри — ровный, низкий, невыключаемый. Тело помнило, что оно Адьюкас. Тело знало, что перед ним — другой Адьюкас, мелкий, слабый, с трещиной на маске. Тело хотело броситься, смять, разорвать. Но я держал его. Потому что она говорила. Потому что она была первым собеседником за всё время после леса Меносов. — Чтобы помнить, — сказал я. — Кто я. — А ты кто? — Тот, кто помнит. Она фыркнула. Звук получился странный — не человеческий смешок, а что-то среднее между кашлем и шипением. — Плохой ответ. Я тоже помню. Только это всё не моё. Это общее. У всех такое. А у тебя — имя. Значит, ты помнишь что-то своё. Что? — Хлеб, — сказал я. — Что такое «хлеб»? Я попытался объяснить. Слова выходили корявыми — в языке Пустого не было терминов для муки, дрожжей, духовки. Я говорил «мягкий камень» и «тёплый песок», и она слушала, наклонив голову то вправо, то влево. — Странный ты, — сказала она, когда я замолчал. — Другие не говорят. Другие только жрут. Ты тоже жрёшь — я чую, ты недавно кого-то съел. Но ты говоришь. Это неправильно. — Неправильно — это когда жертва разумна, а ты с ней болтаешь, — сказал я. — А потом ешь. Она помолчала. Хвост дёрнулся — раз, другой. — Ты меня съешь? Вопрос прозвучал буднично. Так спрашивают о погоде. О направлении ветра. Я посмотрел на неё. Мелкая. Быстрая. Слабая — я чувствовал её реяцу, тонкую, как нить, готовую порваться. Трещина на маске делала её уязвимой — один удар в это место, и кость расколется. — Пока нет, — сказал я. — «Пока» — это сколько? — Не знаю. Может, три луны. Может, пять. Может, я передумаю. Она снова фыркнула. — Ты честный. Это плохо. Честные долго не живут. — А ты? — Я вру. Вру и прячусь. Поэтому до сих пор цела. — Она спрыгнула с камня, приземлилась на песок без единого звука. — Слушай, тот-кто-помнит-имя. Ты сильный. Я слабая. Я не могу охотиться на больших — они меня разорвут. Но я умею чуять разумных. Издалека. За дюнами. За камнями. Ты хочешь есть разумных, я знаю. Я чую это в твоей реяцу — ты голоден не просто так, ты голоден по тем, кто говорит. — И что ты предлагаешь? — Союз. — Она села напротив, обернула хвост вокруг лап и стала похожа на маленькую чёрную статую. — Я нахожу. Ты убиваешь. Я беру остатки — то, что ты не доешь. Ты получаешь еду, которая умеет говорить. Я получаю защиту. Оба живы. — Пока один не решит, что другой ему нужнее в качестве еды. — Да. — Она не стала спорить. — Пока один не решит. Я обдумал это. Ветер переменился, принёс запах сухого кварца и старой крови. Луна висела над головой, неподвижная, равнодушная. — Ты понимаешь, — сказал я, — что однажды я посмотрю на тебя и подумаю, что ты полезнее в животе, чем рядом? — Понимаю. — Её голос не дрогнул. — Но ты тоже понимаешь, что однажды я уведу тебя в ловушку. К кому-то, кто сильнее тебя. Или просто уйду, когда ты ослабнешь после боя. И ты останешься один, раненый, посреди пустыни. — Понимаю. — Тогда мы оба знаем цену. — Она встала и подошла ближе. Теперь нас разделял один шаг. — Давай проговорим это вслух. Чтобы потом не притворяться. — Давай. Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. Трещина на маске пересекала левую глазницу, и в этом месте кость казалась тоньше, прозрачней. — Я, Кайя, Адьюкас-лиса, клянусь находить для тебя разумную добычу. Я не убью тебя, пока ты сильнее меня и пока ты делишься едой. Я не уведу тебя в ловушку, пока ты не ослабнешь настолько, что станешь бесполезен. Когда это случится, я тебя съем. — Я, Артём, Адьюкас с обломанным рогом, клянусь убивать тех, на кого ты укажешь. Я не съем тебя, пока ты приводишь добычу и пока ты слабее меня. Когда ты перестанешь быть полезной, я тебя съем. Она кивнула. — Договор. — Договор. Мы стояли друг напротив друга — два Адьюкаса посреди белой пустыни под неподвижной луной. Оба знали, что только что пообещали друг другу смерть. Оба знали, что этот день настанет. И оба не могли уйти — потому что вместе было безопаснее, чем поодиночке. — Хорошо, — сказала она и развернулась. — Идём. Я уже чую одного. Он прячется за каменными наростами, в трёх лигах отсюда. Разумный. Осторожный. Одинокий. Идеальная добыча. Я двинулся за ней. Мы шли через пустыню, и песок скрипел под лапами. Кайя двигалась впереди — быстрая, юркая, она выбирала путь между дюнами, где ветер сдувал следы. Я шёл следом, пригнувшись к песку, и слушал. Пустыня звучала: ветер, песок, далёкий вой, скрежет кварцевых веток. И ещё — её дыхание. Ровное, спокойное. Она не боялась. Или хорошо скрывала страх. — Ты помнишь, как стала Адьюкасом? — спросил я, когда мы обогнули очередную дюну. — Нет. — Она не обернулась. — Последнее, что помню, — стадо. Я шла и шла, а потом перестала. Когда очнулась — была уже такой. Маленькой. Слабой. С трещиной. Кто-то ударил меня при слиянии, и маска не срослась. Поэтому я слабее других. Поэтому я прячусь. — А до стада? До того, как стала Гиллианом? — Пусто. — Она перепрыгнула через каменный выступ, приземлилась на песок и на секунду замерла, принюхиваясь. — Ничего не помню. Только голод. Только песок. Может, я была кем-то. Может, у меня было имя — не такое, как сейчас, а настоящее, человеческое. Но я его не помню. И не хочу помнить. Зачем? Оно не поможет охотиться. — А «Кайя»? Откуда оно? — Придумала. — Она двинулась дальше. — Звучит красиво. Как ветер в кварцевых ветках. Мне нравится. Я не стал спрашивать, зачем ей имя, которое она придумала сама. Я знал ответ. Даже если она не помнила — она хотела быть кем-то. Не просто тварью с трещиной на маске. Кем-то, у кого есть слово, которое нельзя съесть. Мы прошли ещё лигу. Каменные наросты становились выше, плотнее — настоящий лабиринт из кварцевых рёбер, торчащих из песка под разными углами. Здесь ветер стихал, и звуки становились глуше. Я замедлил шаг. — Близко, — шепнула Кайя, припадая к песку. — За тем большим ребром. Видишь? Я выглянул из-за камня. Он стоял в небольшой впадине, спиной к нам. Адьюкас. Крупнее Кайи, но мельче меня. Массивные плечи, короткие задние лапы, длинные передние — он был похож на помесь медведя и ящерицы. Маска обломанная, с неровными краями, как будто её грызли. Плоть — тёмная, помятая, со шрамами. Он стоял, опустив голову, и когтил песок — медленно, ритмично, как будто чертил что-то. — Вижу, — сказал я. — Он разумный. Я чую. Он только что кого-то съел — вон, кости в песке. Значит, он сытый. Сытые медленнее. Но он сильный. Ты справишься? — Справлюсь. Я смотрел на него и чувствовал, как голод внутри меня сжимается в тугой узел. Этот Адьюкас был разумным. Он помнил. Он, может быть, тоже держался за что-то — за имя, за запах, за лицо. И я собирался это съесть. — Я отвлеку его, — сказала Кайя. — Выйду с другой стороны, сделаю вид, что я одна, что я слабая, что я запуталась. Он бросится на меня — они всегда бросаются. А ты ударишь сзади. — Он тебя ранит. — Может быть. — Она дёрнула хвостом. — Но ты же не дашь ему меня убить. Я тебе ещё нужна. — Нужна. — Вот видишь. — Она скользнула в тень между камнями и исчезла. Я ждал. Считал удары сердца — или того, что заменяло сердце. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать. Голод пульсировал в такт счёту. Мышцы напряглись. Когти выдвинулись. Реяцу сжалась в тугой шар — я держал её, не выпуская, чтобы жертва не почувствовала раньше времени. Кайя вышла из-за дальнего камня. Она двигалась неуверенно, шатаясь, припадая на переднюю лапу. Хвост волочился по песку. Голова опущена. Идеальная жертва — слабая, раненая, одинокая. — Помоги, — сказала она, и её голос дрожал. — Я потерялась. Я не могу найти стаю. Ты не видел... Адьюкас развернулся. Движение было быстрым — быстрее, чем я ожидал от сытого. Он бросился на Кайю без звука, без предупреждения, просто сорвался с места и полетел через впадину. Передние лапы вытянулись, когти блеснули в лунном свете. Кайя отпрыгнула — недостаточно быстро. Когти полоснули её по боку, оставляя три длинные борозды. Она взвизгнула, покатилась по песку. Я ударил. Тело сработало само — быстрее мысли. Я вылетел из-за камня, вложив в бросок всю силу задних лап. Приземлился на спину Адьюкаса, когти вошли в плоть, закрепляясь. Он взревел — низко, утробно, — попытался сбросить меня, рванулся в сторону. Я держал. Челюсти раскрылись. Он развернул голову и ударил меня плечом в морду. Удар был сильным. Я отлетел, врезался в кварцевое ребро, камень хрустнул. Перед глазами поплыли белые искры. Адьюкас уже забыл про Кайю — он шёл на меня, припав к песку, и его реяцу давила, тяжёлая, как каменная плита. Сильный. Очень сильный. Возможно, сильнее меня. — Ты... — прохрипел он. Голос был низким, рваным, как будто он разучился говорить. — Ты такой же. Я вижу. Дыра. Маска. Ты — это я. — Нет, — сказал я, поднимаясь. — Я — это я. Он бросился. Я встретил его прямым ударом передней лапы. Когти вошли в плечо, но он даже не замедлился — просто смял меня массой, вдавил в песок. Челюсти щёлкнули в волоске от моей маски. Я рванулся, вывернулся, ударил хвостом — костяной наконечник впечатался ему в бок. Он охнул, отшатнулся. Кайя возникла из ниоткуда. Прыгнула ему на спину, вцепилась зубами в загривок. Неглубоко — её челюсти были слишком слабы, чтобы пробить толстую плоть, — но он дёрнулся, отвлёкся на секунду. Мне хватило. Я ударил в основание маски — туда, где кость была тоньше всего. Когти вошли глубоко, с хрустом. Адьюкас закричал — высоко, пронзительно, — и рухнул на песок. Я навалился сверху, прижал его к земле, не давая подняться. Кайя спрыгнула и отбежала в сторону, тяжело дыша. Из раны на боку сочилась тёмная кровь. — Добивай, — сказала она. — Он ещё жив. Я смотрел на поверженного Адьюкаса. Он лежал на боку, тяжело дыша, и его маска треснула в том месте, куда я ударил. Из трещины сочилось что-то светлое — не кровь, не реяцу, что-то другое. Что-то, что я уже видел раньше. В лесу Меносов. Когда отстающий Гиллиан смотрел на меня и в его трещине шёл дождь. — Подожди, — сказал я. — Зачем? — Кайя подошла ближе, прихрамывая. — Он опасен. Если он встанет... — Он не встанет. Я наклонился к самому его лицу. Глаза-прорези смотрели на меня — не пустые, не звериные. В них было что-то. Что-то, что узнавало. — Ты говорил, — сказал я. — Ты сказал, что я — это ты. Что ты имел в виду? Он молчал. Дыхание было рваным, с присвистом. Кровь пузырилась в трещине маски. — Я тоже был человеком, — прошептал он наконец. — Давно. Очень давно. Я не помню имени. Я не помню лица. Но я помню... — Он замолчал, хрипя. — Я помню, как пахнет дождь. Мокрый асфальт. Карниз. Кто-то кричал. Или я кричал. Не помню. А ты? Ты помнишь? — Помню. — Что? — Хлеб. Мать. Имя. — Имя... — Он прикрыл глаза-прорези. — У меня было имя. Я знаю. Но я его забыл. Давно. Когда стал... таким. — Он посмотрел на дыру в моей груди. — Ты тоже станешь. Забудешь. Все забывают. Это только вопрос времени. — Я не забуду. — Все так говорят. — Он закашлялся, и из трещины выплеснулось ещё больше света. — Зачем ты это делаешь? Зачем убиваешь таких же, как ты? Мы могли бы... охотиться вместе. Как ты и она. — Он скосил глаза на Кайю. — Вы же вместе. Я вижу. — Мы вместе, — сказал я. — Но мы не друзья. Мы — еда друг для друга. Просто мы договорились, кто кого съест первым. Он замолчал. Смотрел на меня — долго, изучающе. Потом его маска дрогнула — не от боли, от чего-то другого. От понимания. — Значит, вы тоже... — Он не закончил. — Тогда ты понимаешь. Ты уже знаешь. Когда-нибудь она тебя съест. Или ты её. И ты будешь помнить её слова так же, как помнишь запах хлеба. Они войдут в тебя. Как дождь. Как крик. Как всё, что ты сожрал. — Я знаю. — И всё равно? — И всё равно. Он закрыл глаза. — Тогда ешь. Я сомкнул челюсти на его горле. Вкус был... не таким, как раньше. Не просто чужая реяцу, чужая плоть. Вместе с кровью в меня хлынула память. Дождь — я уже знал этот дождь, я помнил его с прошлого раза, но теперь он был другим. Теперь я видел не балкон, а крышу. Высокую. Серую. Кто-то стоял на краю — не я, он, — и смотрел вниз. Ветер рвал одежду. Луна — настоящая луна, живая, жёлтая — висела над городом. Он не прыгнул. Он просто упал. Потерял равновесие. Или его толкнули. Или он сам сделал шаг — я не мог понять, память была рваной, как старая плёнка. А потом — песок. Пустыня. Голод. Тысяча голосов в голове, которые сливались в один. Он подавил их. Он стал Гиллианом с сознанием. Он стал Адьюкасом. Он охотился. Он ел. Он забыл имя. Он забыл лицо. Он помнил только дождь. Я пил его память. Я пил его дождь. Я пил его падение — и оно становилось моим. Когда я разжал челюсти, Адьюкас уже не дышал. Его тело начало осыпаться — медленно, как сухой песок. Плоть истончалась, кости крошились, маска трескалась и рассыпалась белой пылью. Через минуту на песке осталась только вмятина и горстка костяных осколков. Я стоял над ними и чувствовал, как чужая память оседает внутри. Не как отдельный слой — как привкус. Как будто я всегда знал эту крышу. Всегда помнил это падение. Всегда слышал этот крик. Кайя подошла ближе. Она утирала кровь с морды передней лапой — медленно, тщательно, как кошка. — Так и должно быть, — сказала она. Её голос был ровным. Ни осуждения, ни сочувствия. Просто констатация. — Мы все друг для друга еда. Ты, я, он. Просто кто-то ест, а кто-то ждёт своей очереди. — Ты слышала, что он сказал? — Слышала. — Она наклонилась и подобрала с песка осколок его маски — маленький, с острым краем. — Он сказал правду. Ты тоже забудешь. Может, не сегодня. Может, не через десять лун. Но когда-нибудь ты посмотришь на песок и не вспомнишь, зачем повторял это слово. И тогда ты станешь таким же, как он. Как я. Как все. — Ты не забыла. — Я не забыла, потому что мне нечего помнить. — Она бросила осколок и повернулась ко мне. — У тебя есть имя. У тебя есть хлеб. У тебя есть мать. Это много. Слишком много. Оно тянет тебя вниз. Когда-нибудь ты решишь, что проще отпустить. — Не решу. — Посмотрим. — Она отошла к камню, легла и начала зализывать рану на боку. — Я пока подожду. Ты всё ещё полезный. Я остался стоять над останками. Ветер гнал песок через впадину, заметая вмятину, заметая костяные осколки. Через час здесь не останется следов. Через день — даже запаха. Я открыл пасть и сказал: — Артём. Слово вышло странным. Не просто низким и скрежещущим — в нём появилась новая нота. Вопросительная интонация, которая тянулась к концу, как будто я не утверждал, а спрашивал. Как будто я не знал, моё ли это имя. Я повторил. — Артём. Та же интонация. Тот же вопрос на конце. Я слышал его — он сидел в моём голосе, как чужой акцент. Как будто тот, кого я только что съел, всё ещё говорил моими губами. Как будто его забытое имя смешалось с моим, и теперь я не мог отделить одно от другого. Кайя подняла голову. — Что? — Ничего. — Я смотрел на песок. — Просто проверяю. Она опустила голову и вернулась к ране. Ей было всё равно. Она не понимала, что значит слышать чужую интонацию в собственном голосе. Она не помнила своего человеческого имени — ей не с чем было сравнивать. А я помнил. И теперь в моём «Артём» звучал чужой вопрос. Чужое сомнение. Чужое «зачем ты это делаешь». Я стоял над песком, под неподвижной луной, и повторял про себя: хлеб, суббота, руки в муке, Ирина. Моё. Всё ещё моё. Но теперь между этими словами и мной стоял кто-то третий. Кто-то, кто упал с крыши. Кто-то, кто помнил дождь. Кто-то, кто спросил меня — и теперь его вопрос жил в моём голосе. Я не знал, сколько ещё имён я смогу съесть, прежде чем моё собственное перестанет быть только моим. Кайя закончила зализывать рану и свернулась клубком у камня. — Отдыхай, — сказала она. — Завтра я найду ещё одного. Тут много разумных. Хватит надолго. Я не ответил. Я стоял и слушал, как ветер заметает песок. И где-то внутри, под слоем чужого дождя, под слоем чужого падения, под слоем чужого вопроса — всё ещё гудел голод.