Глава 2

Первый звук, который Наруто слышит, — не звон цепи и не шорох одеяла. Это тихий, влажный хрип, вырвавшийся из его собственного горла, когда он, ещё не проснувшись, пытается перевернуться на бок и натягивает поводок. Кольцо дёргается, игла внутри свежего прокола проворачивается на волосок, и боль — тупая, горячая, знакомая — вытаскивает его из темноты сна, как рука за волосы. Он замирает. Лежит на животе, щекой на шершавом покрывале, руки вытянуты вдоль тела. В спальне серо: за бумажными окнами уже рассвело, но свет ещё слабый, разбавленный туманом. Где-то внизу, за стенами, поют первые птицы, и их голоса кажутся чужими, из другой жизни. Наруто не сразу понимает, где кончается его тело и начинается покрывало; он чувствует только три вещи: тяжесть в плечах, прохладу на спине и кольцо. Кольцо он чувствует всегда, даже когда не двигается, — как маленький груз, подвешенный к самой чувствительной точке его тела, как напоминание, которое не снять. Он не поворачивает головы. Саске спит. Наруто слышит его дыхание — ровное, глубокое, с лёгкой хрипотцой на выдохе. Хозяин лежит на спине, одна рука закинута за голову, вторая покоится на животе. Наруто знает это, хотя и не смотрит: он успел выучить, как Саске дышит во сне, как иногда вздрагивают его пальцы, как он редко шевелится. Вчера он лежал так же неподвижно, слушал это дыхание и повторял про себя одно и то же. Сегодня утром слова возвращаются сами, как молитва, которую затвердил наизусть. Я стану фаворитом. Он шевелит губами, беззвучно, одними краешками. Боль от кольца становится ровной, фоновой, как гул далёкого водопада. Наруто заставляет себя не сжимать бёдра, не ёрзать, не искать позу, в которой будет легче. Он лежит так, как его положили вчера: на животе, лицом к стене, поводок от кольца натянут к столбику кровати. Если он пошевелится слишком резко, игла напомнит о себе. Если слишком медленно — всё равно напомнит. Поэтому он просто лежит и дышит. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. И между вдохами — одна и та же фраза. Он не помнит, как уснул. Помнит только, что лежал с открытыми глазами, смотрел в темноту и слушал, как Саске дышит. Потом, видимо, провалился — без сновидений, без ощущения времени. Проснулся от боли. И теперь лежит, глядя в серый полумрак, и ждёт, когда хозяин проснётся сам, потому что будить его без приказа нельзя. Это он понимает не разумом даже — телом, каждой напряжённой мышцей, которая уже начинает ныть от неподвижности. Саске вздыхает. Потом ещё раз. Наруто слышит, как шуршит ткань, как хозяин переворачивается на бок, как затихает на мгновение и снова дышит — теперь уже не так глубоко. Он просыпается. Наруто не шевелится, только прикрывает глаза, чтобы не встретиться взглядом раньше, чем нужно. Но Саске не смотрит на него. Он садится, спустив ноги с кровати, и несколько секунд сидит неподвижно, глядя в окно, на серый прямоугольник рассвета. — Проснулся, — говорит он. Не спрашивает. Утверждает. — Да, господин, — отвечает Наруто, не поднимая головы. Голос у него хриплый после сна, но ровный. Саске встаёт. Половицы под его шагами не скрипят — он ходит бесшумно, как и положено наследнику, который с детства учится не мешать. Наруто слышит, как он подходит к столбику кровати, как отвязывает поводок, как кольцо чуть провисает, когда натяжение исчезает. Потом — короткое движение, и поводок снова натянут, но теперь в руке Саске. — Вниз, — говорит он. Наруто сползает с кровати. Это сложнее, чем вчера: после целой ночи неподвижности мышцы затекли, а кольцо, потревоженное движением, отзывается резкой вспышкой. Он опускается на пол, на четвереньки, и на мгновение замирает, пережидая, пока боль утихнет до привычного уровня. Саске ждёт. Не торопит. И это ожидание — тоже часть проверки. — В купальню, — говорит он. И идёт первым. Наруто ползёт следом, стараясь не отставать, не дёргать поводок, не издавать лишних звуков. Пол в коридоре холодный, но уже не ледяной, как вчера; видимо, за ночь покои протопили. Ладони скользят по полированному дереву, колени глухо стучат. Каждый шаг отдаётся в паху, и Наруто ловит себя на том, что считает: раз, два, три. Это помогает. Считать — значит не думать о боли. Или думать о ней, но как о чём-то внешнем, что можно измерить и перетерпеть. Купальня встречает их паром. Вода уже налита — слуги успели подготовить всё до рассвета, неслышно, как тени. Саске отпускает поводок, но не привязывает его к кольцу в стене, а просто держит в руке, пока Наруто забирается в неглубокий бассейн. Каменное дно тёплое, вода доходит до середины бёдер. Наруто встаёт на четвереньки, опустив голову, и ждёт. Саске садится на край бассейна, закатывает рукава. Наруто слышит, как он окунает ладонь в воду, как разводит мыльную пену. Потом — прикосновение к плечу. Тёплое, твёрдое. Саске начинает мыть. Это не похоже на вчерашнее. Вчера каждое движение было резким, оценивающим, как будто Саске проверял, выдержит ли раб само прикосновение. Сегодня он двигается медленнее. Его ладони скользят по спине Наруто широкими кругами, смывая ночной пот, проходят по лопаткам, по бокам, по пояснице. Мыло пахнет травами, горьковато, и запах этот уже успел стать знакомым. — Больно? — спрашивает Саске, не отрываясь от мытья. Теперь его пальцы разминают плечи Наруто, находят узлы напряжения, надавливают. — Немного, господин, — отвечает Наруто. Это правда. Кольцо ноет, но уже не так остро, как утром. — Врёшь. — Не вру, господин. Терпимо. Саске хмыкает. Это не смех, но и не раздражение. Просто короткий выдох, который ничего не означает. Его руки спускаются ниже, к бёдрам, и Наруто невольно напрягается, хотя и старается не показать. Саске это чувствует. — Расслабься, — говорит он. — Хуже будет. Наруто выдыхает. Старается отпустить мышцы, хотя это почти невозможно, когда пальцы хозяина скользят по внутренней стороне бедра, всё ближе к тому месту, где кольцо. Саске не торопится. Он моет ноги, ступни, снова поднимается к ягодицам, и только потом — когда Наруто уже почти перестаёт ждать — раздвигает его бёдра одной рукой. — Выше, — приказывает он. Наруто приподнимает таз, повинуясь. Поза неудобная, унизительная, но он уже привык не думать об этом. Саске набирает мыльную пену в ладонь и начинает промывать вагину. Его движения точные, выверенные, без тени брезгливости или смущения. Сначала — внешние складки, мягкими круговыми движениями. Потом глубже, раздвигая, обнажая. Мыло щипет, и Наруто втягивает воздух сквозь зубы, но не двигается. — Больно? — снова спрашивает Саске. Голос у него ровный, как будто он спрашивает о погоде. — Щипет, господин. — Так и должно быть. Палец скользит по уретре. Наруто вздрагивает. Это неожиданно, хотя он и ждал этого. Саске надавливает, раздвигает, проникает на полсантиметра, не больше. Боль вспыхивает, но тут же отступает, сменяясь жжением. Наруто сжимает пальцы на дне бассейна, но не издаёт ни звука. Он смотрит перед собой, на потёки воды на каменной стене, и считает. Раз. Два. Три. — Терпи, — говорит Саске. — Сейчас будет хуже. Он смывает мыло, набирает чистой воды, снова промывает. Потом — опять палец, уже глубже, и Наруто чувствует, как его тело сопротивляется, сжимается вокруг чужого присутствия. Это не возбуждение, нет. Это чистая физиология, попытка вытолкнуть инородное. Но Саске не останавливается. Он методично промывает уретру, снова и снова, пока кожа вокруг не начинает гореть. — Достаточно, — наконец говорит он. Наруто выдыхает. Он не понимал, что задерживал дыхание. В висках стучит, между ног всё горит, но он держится. Саске смывает оставшуюся пену, ополаскивает его чистой водой и вытирает насухо грубым полотенцем. Потом — насухо, особенно тщательно, впитывая каждую каплю влаги с раздражённой кожи. Наруто стоит на четвереньках, мокрый, дрожащий, и ждёт. — Сегодня будет клизма, — говорит Саске. Наруто замирает. Он слышал это слово раньше, на рынке, от других рабов. Шёпотом, с ужасом, как о чём-то, что ломает даже самых выносливых. Но он не спрашивает, что это. Не просит объяснений. Он просто поднимает голову и смотрит на хозяина. — Я выдержу, господин. Саске смотрит на него долго. Потом отворачивается к полке у стены, где лежат инструменты, и Наруто видит тонкую металлическую трубку с грушей на конце, бутыль с прозрачной жидкостью, чистые тряпки. Всё это уже подготовлено, разложено в строгом порядке, как будто Саске знал, что будет делать, ещё до того, как проснулся. — Ложись на спину, — приказывает он. Наруто повинуется. Холодный камень касается лопаток, ягодиц, задней поверхности бёдер. Он смотрит в потолок, на тёмные балки, и снова считает. Раз. Два. Три. Саске садится между его разведённых ног, берёт трубку, смазывает её чем-то прохладным. Наруто чувствует запах масла, слышит, как хозяин наполняет грушу жидкостью. — Это будет больно, — говорит Саске. — Но ты будешь терпеть. Это теперь наша ежедневная процедура. Утренняя и вечерняя. Наруто сглатывает. Ежедневная. Значит, это не наказание, не испытание одного раза. Это ритуал, который будет повторяться каждый день, дважды в день, пока хозяину не надоест. И он должен будет терпеть. Каждый раз. — Да, господин, — говорит он. Саске наклоняется. Кончик трубки касается уретры, и Наруто вздрагивает всем телом. Холодно. Потом — давление, медленное, неумолимое. Трубка входит, и боль приходит не сразу, а по мере того, как металл раздвигает нежные стенки. Наруто стискивает зубы, вцепляется ногтями в камень. Он хочет отползти, сжать ноги, выгнуться — но заставляет себя лежать неподвижно. Только дыхание выдаёт его: частое, рваное, с присвистом. Саске проталкивает трубку глубже. Наруто чувствует, как она входит, как заполняет его, как достигает того места, где боль становится нестерпимой. Из глаз брызжут слёзы, но он не кричит. Он сжимает челюсти так, что сводит скулы, и смотрит в потолок, на балки, на тени, на всё, что угодно, только не на лицо хозяина. — Хорошо, — тихо говорит Саске. — Теперь будет жидкость. Он нажимает на грушу. Наруто чувствует, как холодная жидкость вливается внутрь, как распирает его, как боль меняет характер — из острой становится тупой, раздувающей, почти тошнотворной. Он не может сдержать стона, вырывающегося из груди, но это не крик, не мольба. Просто звук, который выталкивает из него тело. — Терпи, — повторяет Саске. — Ещё немного. Жидкость всё вливается. Наруто кажется, что его разорвёт изнутри, что кожа на животе натянется и лопнет. Он дышит часто-часто, как роженица, и слёзы катятся по вискам, по щекам, в уши. Но он не кричит. Он держится. Наконец, Саске вынимает трубку. Это тоже больно — резко, остро, как будто вместе с металлом из него выходит частица плоти. Наруто приподнимается на локтях, но Саске толкает его обратно: — Лежи. Не двигайся. Он прижимает к уретре чистую тряпку, надавливает. Наруто чувствует, как жидкость выходит обратно, как его тело содрогается в спазмах. Это унизительно, но и облегчение — боль наконец отступает, сменяясь тупой пульсацией. Саске вытирает его, снова промывает, наносит мазь — прохладную, густую, пахнущую мятой. От неё кожа немеет, и Наруто впервые за утро может выдохнуть по-настоящему. — Встань, — говорит Саске. — На четвереньки. Наруто поднимается. Ноги дрожат, колени подгибаются, но он встаёт. Саске снимает ночное кольцо, и это снова боль, но уже не такая, как вчера. Игла выходит легче, потому что прокол свежий и смазанный. Наруто тихо стонет сквозь зубы, но не отводит взгляда. Саске берёт дневное кольцо. Оно тяжелее, с более толстой иглой. Наруто узнаёт его: то самое, тёмный металл с короткой застёжкой. Саске примеривает, фиксирует клитор, и Наруто закрывает глаза. Он не хочет видеть, как игла входит. Только чувствовать. — Смотри на меня, — приказывает Саске. И Наруто открывает глаза. Встречает тёмный взгляд. Игла касается плоти, надавливает, входит. Боль ослепительная, но короткая. Наруто не отводит взгляда. Он смотрит в глаза Саске, пока кольцо защёлкивается, пока игла проворачивается в проколе, пока боль расползается по низу живота горячей волной. — Хорошо, — говорит Саске. — Держишься. Он пристёгивает поводок к кольцу, слегка тянет, проверяя. Наруто морщится, но не издаёт ни звука. Потом Саске встаёт, вытирает руки и направляется к двери. — За мной, — бросает он. И Наруто ползёт следом. Завтрак проходит в малом зале, том же, где вчера был обед. Саске сидит за низким столом, на подушке, перед ним — рис, рыба, суп, чай. Наруто стоит на четвереньках у края стола, опустив голову, но видит всё: как слуги беззвучно заходят и выходят, как расставляют блюда, как Саске ест, не глядя по сторонам. Поводок привязан к ножке стола, коротко, чтобы Наруто не мог отползти далеко. — Ешь, — говорит Саске, бросая на пол кусок рыбы. Наруто наклоняется, подбирает еду губами. Рыба холодная, но вкусная, и он ест, не торопясь, не роняя крошек. Саске бросает ещё — рисовую лепёшку, потом ещё кусок. Наруто ест всё, что ему дают. Он не просит добавки, не смотрит на стол, не издаёт лишних звуков. Он учится. Слуги не смотрят на него. Или делают вид, что не смотрят. Наруто замечает их взгляды — короткие, скользящие, полные то ли жалости, то ли презрения. Он не знает, что они думают о нём, новом рабе наследника, который уже на кольце и ест с пола. И ему всё равно. Его цель не здесь. После завтрака Саске ведёт его в кабинет. Это просторная комната с высокими окнами, заваленная свитками, картами, письмами. У стены — письменный стол, за которым Саске садится, а Наруто устраивается у его ног, на полу, с поводком, привязанным к ножке стола. Здесь начинается день наследника. Приходят докладчики. Один за другим, с поклонами, с бумагами, с просьбами. Наруто слушает вполуха, улавливая обрывки: налоги в северных провинциях, неурожай у границы, жалоба от купцов, спор между двумя кланами. Саске слушает молча, изредка задаёт короткие вопросы, подписывает бумаги, отдаёт распоряжения. Голос у него ровный, как и всегда, но Наруто слышит в нём сталь, которой не было вчера, когда они были вдвоём. Это другой Саске. Не хозяин, а наследник. Тот, кто готовится править. Наруто смотрит на него снизу вверх, и впервые понимает, какая пропасть их разделяет. Не та, что между рабом и господином, а та, что между человеком, который родился для власти, и тем, кто был куплен за монеты. Но это не пугает его. Наоборот. Он смотрит на Саске, на его прямой профиль, на то, как он держит кисть, как хмурится, читая донесения, и понимает: если он станет фаворитом такого человека, это будет не просто привилегией. Это будет возвышением. Настоящим. Доклады сменяются приёмами просителей. Они приходят с дарами, с жалобами, с просьбами о справедливости. Саске выслушивает всех, не перебивая, но и не проявляя лишних эмоций. Иногда он отсылает их к чиновникам, иногда принимает решение на месте. Наруто лежит у его ног, неподвижно, и боль от кольца пульсирует в такт сердцу. Но он не шевелится. Он ждёт. В полдень приходит наставник — старый седой мужчина с жёлтыми от чернил пальцами. Они занимаются историей, правом, тактикой. Наруто не понимает и половины, но слушает, запоминает слова, интонации, паузы. Саске отвечает на вопросы, спорит, иногда замолкает надолго, обдумывая. Наставник хвалит его редко, но метко, и тогда Саске чуть выпрямляется, хотя и не показывает гордости. Наруто замечает это. Запоминает. Саске не любит лесть, но нуждается в признании. Он не показывает чувств, но они есть. Это знание Наруто складывает в ту часть памяти, где хранит всё, что касается хозяина. Обед с Итачи проходит в том же зале, но теперь за столом трое. Наруто стоит на четвереньках у ног Саске, привязанный к ножке стола, и ест с пола, когда ему бросают еду. Итачи снова замечает его, но теперь смотрит дольше, внимательнее. Наруто чувствует этот взгляд, но не поднимает головы. — Он всё ещё держится, — говорит Итачи, отпивая чай. — Кольцо не снял. — Не снял, — подтверждает Саске. — И клизму выдержал? Саске молчит. Потом коротко кивает. Итачи переводит взгляд на Наруто, и в его глазах что-то мелькает — не одобрение, но скорее интерес. — Выносливый, — повторяет он. — Но выносливость — не всё. Ты понимаешь, Саске? — Понимаю. — Фаворит — это не тот, кто терпит. Это тот, кто нужен. Не путай. Саске не отвечает. Он ест, глядя в тарелку, и Наруто видит, как напрягаются его плечи. Итачи тоже это видит, но не давит. Он допивает чай, поднимается, и перед уходом бросает на Наруто последний взгляд. — Береги его, — говорит он тихо. — Такие недолго остаются целыми. Наруто не знает, относится ли это к нему или к Саске. Но от этих слов по спине проходит дрожь, которую он не может скрыть. Саске не смотрит на него. Но поводок в его руке натягивается на волосок. После обеда — снова занятия, потом прогулка по саду, где Саске разговаривает с управляющим, потом снова кабинет. Наруто сопровождает его везде, на четвереньках, на поводке, и к вечеру его колени стёрты до красных пятен, а боль от кольца стала такой постоянной, что он уже не отличает её от собственного пульса. Но он не просит пощады. Он не говорит ни слова сверх положенного. Он терпит. И Саске это видит. Вечером, когда за окнами сгущаются сумерки, Саске снова ведёт его в купальню. Наруто ползёт медленнее, чем утром, и Саске не торопит. В купальне всё уже готово: вода, мыло, инструменты. Наруто забирается в бассейн, встаёт на четвереньки и ждёт. Саске моет его так же тщательно, как утром. Но теперь его движения мягче. Он не давит так сильно, не проникает так глубоко. Мыло всё ещё щипет, но уже не так, как в первый раз. Наруто закрывает глаза и позволяет себе просто дышать. Клизма проходит легче. Боль всё ещё есть, но Наруто уже знает, чего ждать, и это помогает. Он не кричит. Он даже не стонет. Только дышит часто, сдерживая дрожь, и смотрит в потолок, на тёмные балки, которые за этот день стали почти родными. Когда Саске вынимает трубку, Наруто выдыхает. По лицу текут слёзы, но он не плачет. Это просто влага, которую тело выталкивает вместе с болью. Саске вытирает его, наносит мазь — прохладную, густую, с запахом мяты — и на этот раз его пальцы двигаются медленнее, осторожнее. Наруто чувствует, как мазь впитывается, как кожа немеет, как боль отступает, оставляя после себя только лёгкое жжение. — Сегодня ты хорошо держался, — говорит Саске. Это не похвала. Скорее констатация факта. Но Наруто слышит в этих словах то, чего не было вчера. Признание. Не как раба, а как чего-то большего. — Спасибо, господин, — отвечает он. Саске меняет кольцо. Ночное, лёгкое, почти невесомое. Игла входит легче, чем утром, но всё равно больно. Наруто не отводит взгляда. Он смотрит в глаза Саске, пока игла проходит сквозь прокол, пока кольцо защёлкивается, пока боль растекается по низу живота. — Теперь это будет каждый день, — говорит Саске. — Утром и вечером. Ты привыкнешь. — Да, господин. — Но если когда-нибудь попросишь пощады, — Саске наклоняется, и его лицо оказывается совсем близко, — я перестану тебя мыть. И перестану смазывать. И перестану менять кольца. Ты будешь просто рабом. Одним из многих. Ты понимаешь? Наруто сглатывает. Он смотрит в тёмные глаза и не видит в них ни угрозы, ни жестокости. Только холодную, выверенную честность. — Понимаю, господин. Я не попрошу. Саске выпрямляется. Он долго смотрит на Наруто, потом наклоняется снова — но теперь не к кольцу, а к его лицу. Его рука ложится на затылок Наруто, не сжимая, просто удерживая. Пальцы касаются мокрых волос, убирают прядь со лба. Это не нежность. Это что-то другое, чему Наруто ещё не может подобрать названия. — Ты не сломаешься, — тихо говорит Саске. — Я знаю. И впервые за эти два дня Наруто чувствует, что его пускают внутрь. Не глубоко, на волосок, на мгновение. Но пускают. Ночью Саске снова привязывает его к столбику кровати. Наруто лежит на животе, вытянувшись, чувствует кольцо, чувствует мазь, чувствует усталость, которая глубже боли. Саске ложится, гасит светильник, и темнота наполняет комнату, как вода. Наруто лежит с открытыми глазами. Он смотрит в темноту, и впервые за весь день слова не приходят сами. Он повторяет их, но теперь они звучат иначе. Слабее. Или, может быть, просто тише. Я стану фаворитом. Он шевелит губами, беззвучно. И в этот раз между словами проскальзывает что-то ещё, чему он не хочет давать имя. Что-то похожее на сомнение. На крошечную, едва заметную трещину в его решимости. Он заставляет себя повторить снова. Я стану фаворитом. Я стану фаворитом. Я стану фаворитом. И лежит, глядя в темноту, пока дыхание Саске не становится ровным, пока сон не забирает хозяина, пока тишина не делается полной. Только тогда он закрывает глаза. Но не спит. Он всё ещё чувствует кольцо. И всё ещё повторяет.