Глава 3

Пробуждение приходит не как удар, а как медленное вытягивание из глубины. Наруто уже не помнит, когда в последний раз спал без боли; она стала частью самой ткани сна, вшитой в дыхание, в повороты тела, в те краткие мгновения, когда сознание теряет контроль над мышцами. Сейчас он лежит на боку, свернувшись, и первое, что он осознаёт, — это холод в плечах и тупая, знакомая тяжесть внизу живота. Дневное кольцо. Он не помнит, как заснул, но знает, что ночью его не снимали: вчерашний вечер закончился поздно, и Саске, уже поднявшись с кровати, бросил короткое «спи так», не став менять кольцо на ночное. Игла, толстая, из тёмного металла, всё ещё внутри, и от каждого вдоха, от каждого едва заметного сокращения мышц она проворачивается на волосок, напоминая о себе. Наруто не открывает глаза. Он прислушивается: в комнате тихо, только за окном — далёкий шум воды, которую слуги сливают в канал за стеной, и редкие птичьи голоса, уже без утренней настойчивости. Солнце, видимо, поднялось давно: свет, просачивающийся сквозь бумагу окон, лежит на веках тёплым оранжевым пятном. Саске не будит его. Значит, ночь прошла спокойно, и хозяин не встал раньше времени. Он осторожно поворачивает голову. Поводок натянут к столбику кровати, но не слишком коротко — можно лежать на боку, слегка подтянув колени. Кольцо отзывается на движение глухим уколом, и Наруто на несколько секунд задерживает дыхание, пережидая. Боль отступает не сразу, растекается по низу живота горячей волной и оседает где-то в пояснице, став снова фоновой, привычной. Он давно перестал ждать, что она исчезнет совсем. Она не исчезает. Она просто меняет оттенки — от острой, как в первый день, до этой, ноющей, почти терпимой, которую можно выносить, если не двигаться. Саске лежит ближе к центру кровати, на спине, одна рука на груди, другая вытянута вдоль тела. Дыхание ровное, но не сонное — Наруто за месяцы выучил разницу: когда хозяин спит, выдох длиннее и глубже, а сейчас он дышит так, как дышит человек, который уже проснулся, но не хочет шевелиться. Наруто не произносит ни слова. Он ждёт. Он давно понял: утро начинается не тогда, когда он открывает глаза, а тогда, когда Саске решает, что пора. — Проснулся, — говорит Саске. Голос негромкий, без хрипоты, словно он и не спал вовсе. — Да, господин. Саске не поворачивает головы. Он смотрит в потолок, и Наруто видит, как медленно поднимается и опускается его грудь. Потом хозяин садится, спустив ноги на пол, и несколько секунд сидит неподвижно, глядя перед собой. Наруто не шевелится. Он лежит и смотрит на его прямую спину, на тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на то, как напрягаются мышцы под бледной кожей, когда Саске наклоняется, чтобы поднять с пола пояс. — Сегодня поедем в город, — говорит Саске. Наруто не сразу понимает. В город. За всё время, что он здесь, его выводили только в сад и во внутренние дворы. Рынок, лавки, улицы — всё это осталось в той, прошлой жизни, до ошейника, до кольца, до того, как его поставили на четвереньки. Саске встаёт, подходит к столбику, отвязывает поводок. Наруто следит за его руками — как пальцы распутывают узел, как натяжение ослабевает, как кольцо чуть провисает, давая короткую передышку. Потом поводок снова натягивается, но теперь его держит Саске. — Вниз, — говорит он. Наруто сползает с кровати. Это всё ещё больно, но уже не так, как в первые недели: тело привыкло к этим движениям, к тому, как игла внутри прокола сдвигается при спуске, как мышцы живота сжимаются, чтобы удержать равновесие. Он опускается на четвереньки, и Саске ждёт, пока он займёт правильное положение: спина прямая, голова опущена, колени на ширине плеч. — В купальню, — приказывает Саске. И идёт первым. Наруто ползёт следом, стараясь не отставать. Пол уже тёплый — покои давно протопили, — но под коленями всё равно ощущается лёгкая прохлада, напоминание о камне. Поводок свисает, не натягиваясь, и Наруто ловит себя на том, что благодарен за это: сегодняшнее утро начинается не с боли, а с чего-то похожего на обыденность. В этой обыденности есть своё спокойствие. Своя, пусть и извращённая, устойчивость. Купальня встречает их влажным теплом. Вода уже налита, полотенца разложены, на каменной скамье у стены — шкатулка с кольцами, бутыль с маслом, мыло в широкой чаше. Слуги ушли, как всегда, неслышно, едва закончив подготовку. Наруто забирается в бассейн, встаёт на четвереньки, опустив голову, и вода смыкается вокруг его коленей и запястий, тёплая, почти горячая. Саске садится на край бассейна. Он закатывает рукава, берёт мыло, растирает его между ладонями, пока не появляется густая пена. Потом его руки ложатся на спину Наруто — сначала на плечи, потом ниже, по лопаткам, по позвоночнику. Движения широкие, неторопливые. Саске моет его так, как моют вещь, которой дорожат: тщательно, но без лишней нежности. Пена стекает по бокам, щекочет рёбра, и Наруто старается не ёрзать. — Больно? — спрашивает Саске, не прерывая движения. — Терпимо, господин. — Сегодня будет лучше. Я смажу до выхода. Наруто не отвечает. Он знает, что любое «спасибо» здесь будет лишним. Саске не ждёт благодарности. Он ждёт, чтобы раб лежал спокойно, пока его моют, пока пальцы скользят по пояснице, по ягодицам, по внутренней стороне бёдер. Когда Саске раздвигает его ноги, Наруто не сопротивляется. Он лишь немного приподнимает таз, помогая, и задерживает дыхание. Мыло щиплет. Оно всегда щиплет, как бы Саске ни разводил его водой. Наруто сжимает зубы, когда пальцы хозяина проходят по внешним складкам, смывая ночную смазку и пот, когда раздвигают, обнажая клитор и кольцо. Саске не касается иглы — он моет вокруг, осторожно, но всё равно каждое прикосновение отдаётся в перегруженных нервах новой вспышкой. Наруто смотрит в каменный бортик, на тёмные потёки от воды, и считает. Раз. Два. Три. — Выше, — говорит Саске. Наруто приподнимается ещё. Саске набирает пену на пальцы и начинает промывать уретру. Теперь боль становится острее, концентрированной, бьющей в одну точку. Наруто невольно сжимает бёдра, но Саске удерживает их, и его хватка не груба, но неумолима. — Терпи, — говорит он. — Ещё немного. Палец проникает внутрь — на полсантиметра, не больше, — проворачивается, выходит, снова входит. Наруто дышит часто, рвано, но не издаёт ни звука. Он думает о том, что сегодня будет город, что будет долгий путь, что кольцо будут менять, что вечером снова будет клизма и снова мыло. Это не пугает. Это просто будет. Как и вчера. Как и каждый день до этого. Саске вынимает палец, смывает пену чистой водой. Наруто выдыхает, и только сейчас понимает, что всё это время держал воздух в лёгких. Саске вытирает его насухо, особенно тщательно — между ног, в складках, вокруг кольца, — и Наруто чувствует, как грубая ткань касается раздражённой кожи, причиняя почти невыносимое жжение. Но он не двигается. — Клизму сделаем после, — говорит Саске. — Сначала кольцо. Он отстёгивает поводок, и Наруто вылезает из бассейна, встаёт на четвереньки на тёплом каменном полу. Саске поднимает его на руки — неожиданно, как всегда, — и укладывает на скамью, на спину. Ноги разведены, руки вдоль тела. Наруто смотрит в потолок, на тёмные балки, и снова считает. Раз. Два. Три. Саске садится между его колен. Наруто слышит, как щёлкает замок шкатулки, как хозяин перебирает кольца, выбирая. Потом — прохладное прикосновение металла к клитору, и Наруто вздрагивает. — Сегодня наденем другое, — говорит Саске. — С камнем. Наруто переводит взгляд на него. В руке Саске — кольцо из тёмного серебра, с маленьким красным камнем, который ловит свет и дробит его на алые искры. Наруто никогда не видел такого. Его дневные кольца были простыми, без украшений. Это — другое. Парадное? Нет, не парадное. Но дороже. — Красивое, господин, — говорит он. Саске не отвечает. Он склоняется ниже, фиксирует клитор, примеривает иглу. Наруто закрывает глаза — и тут же слышит: — Смотри. Он открывает. Игла касается плоти, надавливает. Боль приходит не сразу, а по мере того, как металл раздвигает заживший, но всё ещё чувствительный прокол. Наруто не отводит взгляда. Он смотрит в глаза Саске, пока игла входит, пока кольцо проворачивается, пока замок защёлкивается с тихим щелчком. Красный камень вспыхивает в полумраке купальни, как капля крови. Саске выпрямляется. Он смотрит на Наруто, на кольцо, на то, как камень лежит на возбуждённой, набухшей плоти, и в его глазах мелькает что-то, чему Наруто не может подобрать названия. Удовлетворение? Оценка? Он не знает. Но это не холод. Это что-то другое. — Встань, — говорит Саске. — На четвереньки. Наруто сползает со скамьи. Кольцо тяжелее обычного, и при каждом движении камень слегка раскачивается, оттягивая клитор, усиливая боль. Но Наруто уже привык. Он встаёт на четвереньки, поднимает голову, и Саске пристёгивает поводок к кольцу. — Сегодня ты пойдёшь со мной, — говорит он. — В город. Будешь вести себя тихо. Не отставать. Не скулить. — Да, господин. Саске ведёт его через купальню, через узкий коридор, в комнату, которую Наруто видит впервые. Это гардеробная — с высокими зеркалами, с шкафами из тёмного дерева, со стойками, на которых висят одежды. Саске отпускает поводок, привязывает его к кольцу в стене и начинает одеваться. Наруто стоит на четвереньках у стены, опустив голову, но из-под ресниц наблюдает. Саске надевает чёрное кимоно с высоким воротом, подпоясывается широким поясом, набрасывает сверху хаори с вышитым гербом клана — веером, распростёртым на тёмном поле. Он двигается спокойно, без спешки, и в каждом его движении — привычка к этим одеждам, к этой тяжести, к этому статусу. Наруто смотрит и думает, что сам он даже не помнит, когда в последний раз носил что-то, кроме собственной кожи. Одежда стала чем-то из прошлой жизни, как и умение ходить на двух ногах. — Пойдём, — говорит Саске, отвязывая поводок. Они выходят во внутренний двор. Солнце уже высоко, и от каменных плит поднимается тепло. Наруто щурится, но не опускает головы: ему нужно видеть, куда ползти. Поводок натянут, и Саске идёт не оглядываясь, уверенный, что раб следует за ним. Наруто поспевает. Колени уже не болят так, как в первые месяцы, — кожа огрубела, покрылась тёмными мозолями, и камень под ними ощущается как привычная поверхность, а не как пытка. У ворот их ждёт паланкин. Носильщики — четверо крепких мужчин в одинаковых тёмных одеждах — уже стоят наготове, опустив глаза. Саске садится внутрь, и Наруто, по короткому приказу, забирается следом, сворачивается у ног хозяина, на тонкой циновке. Поводок Саске наматывает на кулак. — В город, — говорит он. Паланкин трогается. Покачивание убаюкивает, и Наруто, несмотря на боль в кольце, ловит себя на том, что почти дремлет. Но он не спит. Он смотрит на Саске, на его неподвижное лицо, на то, как тени от занавесок скользят по его скулам. Саске не смотрит на него. Он смотрит в щель между занавесками, на проплывающие мимо стены дворца, на стражу у ворот, на улицы, открывающиеся за ними. Город встречает их шумом. Наруто не видел его с того дня, как его привезли с рынка, и теперь звуки врываются в паланкин со всех сторон: голоса торговцев, скрип телег, лай собак, детский смех, перебранка. Наруто не видит всего этого, но слышит, и от этих звуков что-то сжимается у него в груди. Он вспоминает, как сам ходил по этим улицам — на двух ногах, свободный, — и воспоминание обжигает сильнее, чем мыло. Паланкин останавливается. Саске выходит первым, и Наруто, подчиняясь натяжению поводка, сползает следом. Улица под коленями неровная: мелкие камни, песок, следы колёс. Наруто опускает голову ниже, но всё равно видит: ряды лавок, навесы, людей, которые расступаются перед наследником и его рабом. Взгляды. Он чувствует их кожей — любопытные, брезгливые, оценивающие. Кто-то шепчет, кто-то отводит глаза. Наруто не поднимает лица. Он ползёт за Саске, стараясь не отставать, не цепляться за камни, не дёргать поводок. Первая лавка — ювелирная. Внутри прохладно и пахнет металлом, воском, чем-то сладким. Саске садится на низкий стул, и Наруто устраивается у его ног, на четвереньках, опустив голову. Хозяин лавки, низенький человек с быстрыми глазами, кланяется, рассыпается в приветствиях, но Саске обрывает его коротким жестом. — Кольца для клитора, — говорит он. — Покажи, что есть. Торговец исчезает за ширмой и возвращается с подносом, на котором на чёрном бархате разложены кольца. Наруто не видит их, но слышит, как Саске перебирает металл, как торговец называет камни, пробы, цены. Голоса плывут над ним, и он стоит неподвижно, чувствуя, как поводок слегка подрагивает, когда Саске поворачивает голову. — Подними голову, — приказывает Саске. Наруто поднимает. Торговец смотрит на него — с любопытством, с профессиональной оценкой, — и Наруто встречает этот взгляд, не отводя глаз. Он уже привык к тому, что его рассматривают как вещь. Это не унижает. Это просто есть. — Примерь, — говорит Саске, протягивая торговцу одно из колец. Торговец колеблется. Он смотрит на Саске, потом на Наруто, потом снова на Саске. — Господин желает, чтобы я?.. — Да. Надень на него. Наруто лежит на спине? Нет. Саске не приказывает ему ложиться. Он приказывает торговцу подойти, и тот, опустившись на колени рядом с Наруто, осторожно раздвигает его бёдра. Наруто смотрит в пол, на тёмные доски, на пылинки в солнечном луче. Пальцы торговца касаются клитора, снимают дневное кольцо — быстро, умело, но всё равно больно, — и Наруто сжимает зубы. Потом новое кольцо, с зелёным камнем, и игла входит в прокол. Торговец действует увереннее, чем Саске, но без той тщательности, и Наруто чувствует, как игла задевает что-то внутри, как боль вспыхивает острее, чем обычно. Он не издаёт ни звука. — Хорошо сидит, — говорит торговец. — Зелёный ему к лицу. — Сколько? — спрашивает Саске. Торговец называет цену. Саске не торгуется. Он бросает на поднос несколько монет, и торговец кланяется, прижимая руки к груди. Наруто снова опускает голову. Кольцо с зелёным камнем тяжелее прежнего, и при каждом вдохе камень холодит кожу. — Ещё, — говорит Саске. — Что-нибудь для мытья. Железная мочалка. Для вагины и уретры. Торговец не удивляется. Он исчезает за ширмой и возвращается с длинным футляром, который открывает перед Саске. Наруто не видит содержимого, но слышит, как Саске достаёт предмет, как проводит по нему пальцами. — Железо, — говорит торговец. — Тонкая ковка, звенья мелкие, без заусенцев. Очищает до скрипа. Господин понимает, что для чувствительной кожи это будет… ощутимо. — Понимаю, — отвечает Саске. — Покажи. Торговец подносит мочалку к Наруто, и тот невольно вздрагивает, когда металл касается его бедра — легко, почти невесомо, но ощутимо холодно. Саске забирает мочалку, взвешивает в руке, проводит по ладони. — Беру, — говорит он. — И розги. Для порки вагины. Торговец снова исчезает. Наруто стоит неподвижно, чувствуя, как кольцо с зелёным камнем оттягивает клитор, как мелкая дрожь пробегает по внутренней стороне бёдер. Розги. Для порки вагины. Саске никогда не порол его там. Пока. Торговец возвращается со связкой тонких прутьев, перевязанных шёлковой лентой. Саске берёт один, сгибает, проверяя гибкость, резко рассекает воздух. Свист. Наруто не двигается. — Хорошие, — говорит Саске. — Заверни. Он расплачивается, поднимается. Наруто следует за ним, на четвереньках, через порог лавки, снова на улицу, в толпу. Поводок натянут, и Наруто сосредоточен на том, чтобы не отставать, не наступить на камни, не зацепиться. Он не думает о том, что будет вечером. Пока не думает. Они заходят ещё в две лавки. В одной Саске покупает мазь — густую, с запахом трав, в тёмной банке, — и Наруто слышит, как хозяин спрашивает о составе, о том, как часто можно наносить. В другой — масла для купальни, полотенца, тонкие тряпки для ухода. Наруто стоит у ног Саске, опустив голову, и слушает, как хозяин разговаривает, как торговцы отвечают, как звенят монеты. Кольцо с зелёным камнем пульсирует, и боль уже не фоновой — она нарастает, растекается по низу живота, отдаёт в поясницу. Но Наруто не шевелится. Он ждёт. Когда они возвращаются в паланкин, Наруто почти не чувствует коленей. Он забирается внутрь, сворачивается у ног Саске, и паланкин трогается. Обратный путь короче, или так кажется, потому что Наруто закрывает глаза и позволяет себе просто дышать. Саске молчит. Он смотрит в окно, на проплывающие мимо стены, и его лицо неподвижно. — Ты хорошо держался, — говорит он, когда паланкин въезжает во двор. Наруто открывает глаза. Он смотрит на Саске снизу вверх, на его тёмный профиль, на сжатые губы. — Спасибо, господин. — Вечером проверим, насколько хорошо. Это не угроза. Это обещание. Наруто понимает разницу. Он опускает голову и ждёт, когда паланкин остановится. Вечер приходит медленно, как вода, заполняющая сосуд. После возвращения Саске отпускает Наруто в его угол — крошечную нишу у стены, где лежит циновка и куда его привязывают, когда хозяин занят. Наруто лежит на животе, вытянувшись, и чувствует, как боль в кольце то затихает, то вспыхивает снова. Он не спит. Он слушает: за стеной — шаги слуг, где-то далеко — голоса, скрип половиц. День тает, и с ним тает короткая передышка. Когда Саске приходит за ним, в комнате уже темно. Он отвязывает поводок и ведёт Наруто в купальню. Пол холоднее, чем утром, и Наруто ползёт медленно, чувствуя, как с каждым шагом кольцо раскачивается, оттягивая клитор. Боль стала постоянной, вязкой, и он уже не отделяет её от собственного тела. В купальне всё готово. Вода, мыло, полотенца. На столе у стены — свёрток из лавки, и Наруто видит его краем глаза, но не позволяет себе смотреть. Саске садится на край бассейна, и Наруто забирается в воду, встаёт на четвереньки. Мытьё начинается как всегда. Саске моет спину, плечи, бока, и его движения неторопливы, почти ленивы. Наруто закрывает глаза, позволяет себе не думать. Но когда пальцы хозяина скользят к внутренней стороне бёдер, он невольно напрягается. Саске это чувствует. — Расслабься, — говорит он. Наруто выдыхает. Он старается, но тело не слушается: мышцы сжаты, готовые к боли. Саске берёт что-то со стола — Наруто слышит металлический звук, — и в следующую секунду холодная, шершавая поверхность касается его бедра. Железная мочалка. Первое прикосновение лёгкое, пробующее. Саске проводит ею по внешней стороне бедра, и Наруто чувствует, как мелкие звенья царапают кожу, оставляя горячие полосы. Это не боль. Пока. Потом Саске раздвигает его бёдра, и мочалка касается вагины. Наруто вздрагивает всем телом. Он не успевает сдержать стон — короткий, вырвавшийся сквозь зубы, — и вцепляется пальцами в дно бассейна. Железо трётся о нежную плоть, раздирает её, обжигает, и боль не острая, а рвущая, как если бы его кожу снимали слой за слоем. Саске не останавливается. Он ведёт мочалкой по внешним складкам, потом раздвигает их, и Наруто слышит, как звенья звенят, задевая кольцо. — Терпи, — говорит Саске. Наруто терпит. Он сжимает зубы так, что сводит скулы, и смотрит в каменный бортик, на тёмные потёки. Слёзы текут по лицу, но он не плачет. Это просто влага, которую выталкивает тело. Мочалка движется глубже, трёт уретру, и боль становится такой, что перед глазами вспыхивают белые пятна. Наруто не кричит. Он дышит часто, рвано, и считает. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Саске убирает мочалку. Наруто не сразу это понимает. Он всё ещё сжимает мышцы, всё ещё ждёт следующего прикосновения. Потом слышит, как Саске кладёт мочалку на камень, как набирает чистой воды, как смывает пену и кровь — кровь? — с его израненной кожи. Вода, попадая на ссадины, жжёт, но Наруто уже не различает оттенков боли. Он просто лежит на четвереньках, дрожа, и ждёт. — Встань, — говорит Саске. — На четвереньки. Вылезай. Наруто вылезает. Каждый шаг отдаётся в израненной плоти, и он едва не падает, но Саске поддерживает его, не давая свалиться. Наруто встаёт на четвереньки на тёплом полу, опустив голову. Кольцо с зелёным камнем качается, и боль от него теперь смешивается с болью от ссадин, образуя единый гул. — Ложись на спину, — приказывает Саске. — Ноги раздвинь. Наруто ложится. Камень холодит спину. Саске садится между его колен, и Наруто видит в его руке розгу — тонкий прут, гибкий, с гладкой корой. Саске взвешивает его в руке, проводит по ладони, и Наруто слышит, как воздух рассекается, когда Саске делает пробный замах. — За что тебя порют? — спрашивает Саске. Наруто не знает. Он лежит, глядя в потолок, и лихорадочно перебирает в памяти день: он не отставал, не скулил, не поднимал голову без приказа. Он не сделал ничего. — Не знаю, господин, — говорит он. Саске опускает розгу. Кончик касается внутренней стороны бедра Наруто, и тот вздрагивает. — Ты вздрогнул в лавке, — говорит Саске. — Когда тебе меняли кольцо. Я видел. Наруто сглатывает. Он не помнит, чтобы вздрагивал. Но Саске не лжёт. Он никогда не лжёт. — Это слабость, — продолжает Саске. — Фаворит не имеет права показывать слабость. Даже когда больно. Особенно когда больно. — Простите, господин. — Не извиняйся. Выдержи. Розга взлетает. Первый удар приходится по внутренней стороне бедра, близко к паху, и Наруто выгибается, не сдержав стона. Боль мгновенная, жгучая, как будто по коже провели раскалённой нитью. Он не кричит. Он вцепляется руками в края скамьи и смотрит в потолок. Второй удар. По внешним складкам. Розга ложится точно, с оттяжкой, и боль врывается в израненную мочалкой плоть, как соль в рану. Наруто задыхается, но не отводит взгляда. Слёзы текут по вискам, в уши, но он не издаёт ни звука. Третий. По клитору, рядом с кольцом. Наруто выгибается, и на этот раз стон всё-таки вырывается — короткий, сдавленный, полный боли. Саске не останавливается. Он бьёт снова, и снова, и каждый удар ложится на израненную, горящую плоть, и Наруто уже не считает. Он просто терпит. — Сколько? — спрашивает Саске, не прерывая порки. — Сколько… вы считаете нужным… господин, — выдыхает Наруто. — Хороший ответ. Розга опускается ещё трижды. Последний удар — по уретре, и Наруто кажется, что его разрывает изнутри. Он не кричит. Он кусает губу до крови и держится. Только когда Саске убирает розгу, Наруто позволяет себе закрыть глаза. Боль не уходит. Она пульсирует, расползается, заполняет всё тело. Наруто лежит на спине, с разведёнными ногами, и чувствует, как между бёдрами всё горит. Саске наклоняется, наносит мазь — прохладную, густую, — и от первого прикосновения Наруто вздрагивает всем телом. Мазь не успокаивает. Она холодит, но под холодом всё равно полыхает боль. — Ты держался, — говорит Саске. Голос у него ровный, но Наруто слышит в нём что-то, чего не было раньше. — Хорошо. Он снимает кольцо с зелёным камнем, и Наруто стонет сквозь зубы, когда игла выходит из воспалённого прокола. Потом Саске надевает ночное — лёгкое, тонкое, — и это тоже больно, но уже по-другому. Не так остро. Как будто тело устало сопротивляться. — Встань, — говорит Саске. Наруто встаёт. На четвереньки. Колени дрожат, руки подгибаются, но он держится. Саске пристёгивает поводок к ночному кольцу и ведёт его в спальню. Путь короткий, но каждый шаг отдаётся в израненной плоти новой вспышкой. Наруто ползёт и считает. Раз. Два. Три. В спальне темно. Саске зажигает светильник, и жёлтый свет ложится на кровать, на покрывало, на подушку. Наруто останавливается у края, ожидая приказа. Саске не привязывает его к столбику. Вместо этого он снимает поводок, откладывает его в сторону и смотрит на Наруто. — Забирайся, — говорит он. — На подушку. Рядом со мной. Наруто замирает. Он не сразу понимает. Подушка. Рядом с Саске. Это не место у ног, не циновка на полу, не столбик кровати. Это — рядом. На одной подушке. — Господин? — выдыхает он, сам не зная, вопрос это или мольба. — Ты слышал. Наруто взбирается на кровать. Каждое движение отдаётся болью, но он ползёт, не останавливаясь, пока не оказывается у изголовья. Подушка мягкая, пахнет травами и чем-то, что Наруто уже научился связывать с Саске. Он ложится на бок, подтянув колени, и замирает. Боль пульсирует внизу живота, но теперь она кажется далёкой, приглушённой, как гул за стеной. Саске ложится рядом. Он не касается Наруто, но Наруто чувствует тепло его тела, слышит его дыхание. Поводка нет. Кольца на нём нет. Он лежит на подушке, рядом с хозяином, и впервые за долгое время не привязан ни к чему. — Спи, — говорит Саске. Наруто не спит. Он лежит, глядя в темноту, и слушает, как дыхание Саске становится ровнее, глубже. Боль в израненной плоти ноет, напоминая о каждом ударе, о каждом прикосновении железа. Но теперь она — не просто боль. Она — доказательство. Он шевелит губами, беззвучно, одними краешками. Я стану фаворитом. И в этих словах снова звучит решимость. Но теперь к ней примешивается что-то ещё. Страх. Не боли. Не порки. Страх, что однажды Саске устанет. Что кольца, розги, мочалка, подушка — всё это однажды станет не нужным. Что его перестанут замечать. Наруто смотрит в темноту, и слова повторяются сами, как молитва. Я стану фаворитом. Он лежит рядом с Саске, на одной подушке, не привязанный, не удерживаемый, и чувствует, как боль от розог медленно оседает, превращаясь в тупую, ноющую память. Он не спит. Он всё ещё чувствует кольцо. И всё ещё повторяет.