После похорон

Похороны закончились в полдень. Леви стоял у края свежей земли и смотрел, как ветер гонит по плацу сухие листья. Двадцать три могилы. Двадцать три конверта с письмами, которые он дописал сегодня в четыре утра. Он не плакал. Он никогда не плакал на похоронах — только стоял и считал. Имена. Лица. Ошибки, которых можно было избежать. Двадцать третьим был Клаус, новобранец. Девятнадцать лет. Леви помнил, как тот держал УПМ — слишком сильно сжимал рукояти. Он сказал ему об этом на тренировке. Клаус кивнул и ничего не исправил. Эрвин произнёс речь. Короткую, сухую, без пафоса. Леви слушал его голос и думал о том, что данные — это хорошо, но Клаусу они уже не помогут. Ханджи стояла по другую сторону от могил. Она не смотрела на Эрвина. Она смотрела на землю — туда, где деревянные таблички с именами уходили неровным рядом к восточной стене. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из хвоста. Леви отвёл взгляд. После церемонии он ушёл в штаб, не дожидаясь остальных. Закрыл дверь своей комнаты. Сел за стол. Достал чистый лист. И не написал ни строчки. Час прошёл. Два. За окном стемнело, и ветер усилился — скрёб ветками по стеклу. Леви сидел в темноте, не зажигая лампы, и слушал этот звук. В дверь постучали. Два коротких удара. Он знал этот стук. Она никогда не стучала. За все годы, что они работали вместе, Ханджи Зое ни разу не постучала в его дверь. До сегодня. Леви встал. Открыл. Она стояла в коридоре. Всё та же форма, всё тот же растрёпанный хвост. Очки сползли на кончик носа. В руке — ничего. Ни отчётов, ни блокнота, ни предлога. Леви ничего не сказал. Он отступил в сторону. Ханджи вошла. Дверь закрылась. Ханджи остановилась посреди комнаты. Леви стоял у двери и смотрел на неё. — Ты не спишь, — сказала она. — Не сплю. — Я тоже. Пробовала. Не вышло. Она обхватила себя руками за плечи — не от холода, а как-то иначе. — Двадцать три, — сказала она. — Я считала. — Я тоже. — Клаус был в моём отряде. В прошлую экспедицию. Я перевела его к тебе, потому что он лучше работал в маневренных группах. — Он слишком сильно сжимал рукояти. — Я знаю. Я говорила ему. Пауза. — Можно мне чаю? Леви прошёл к столу. Зажег лампу. Достал чайник, поставил на горелку. Всё это он делал молча, спиной к ней. Вода закипела. Он заварил чай — две чашки, — и когда повернулся, Ханджи уже сидела на краю его кровати. Она сняла очки и протирала их краем рубашки. — Садись, — сказала она. Он сел рядом. Протянул ей чашку. Их пальцы соприкоснулись — его холодные, её горячие, — и он не убрал руку. Ханджи замерла. Её пальцы лежали поверх его, сжимая чашку с двух сторон. Пар поднимался между ними. — Леви. — Пей чай. — Ты не убрал руку. — Чай остынет. Она не пошевелилась. Он тоже. Ханджи убрала руку первой. Поднесла чашку к губам. Сделала глоток. — Хороший чай. — Обычный. Леви фыркнул. Они сидели на краю его кровати и пили чай. В комнате было тихо. Не та тишина, которая бывает перед бурей. Другая. Та, которая ждёт. — Завтра нужно отправлять письма, — сказала Ханджи. — Знаю. — Ты написал все? — Двадцать три. — Ты всегда пишешь сам. — Это моя работа. — Нет. Эрвин не требует. Ты пишешь сам, потому что считаешь, что должен. — Это одно и то же. — Нет. «Должен» — это когда кто-то приказал. А ты сам. Леви ничего не ответил. Он допил чай и поставил чашку на пол. Ханджи продолжала держать свою — грела ладони о тёплый фарфор. — Я сегодня пыталась работать, — сказала она. — После похорон. Пошла в лабораторию, достала журнал наблюдений. И не смогла. Сидела и смотрела на цифры, и они ничего не значили. — Это пройдёт. — Ты даже не спросил, что я чувствую. — Ты сама скажешь, если захочешь. Ханджи усмехнулась. Невесело. — Иногда ты слишком хорошо меня знаешь. Она отставила чашку и повернулась к нему. Теперь они сидели лицом друг к другу, и между ними было расстояние в ладонь. — Почему ты не спишь? — спросила она. — Письма. — Ты закончил письма в четыре утра. Я видела свет у тебя в кабинете. — Ты следила. — Я замечаю. Леви отвёл взгляд. Лампа на столе мигнула — масло заканчивалось. — Я не могу спать после экспедиций, — сказал он. — Первые две ночи. Потом проходит. — Я знаю. Я тоже. — Что — тоже. — Не могу спать. Лежу, смотрю в потолок и считаю. — Кого. — Всех. Тех, кто не вернулся. Тех, кто вернулся. Тех, кто мог бы не вернуться. Она замолчала. Потом добавила — тише, почти шёпотом: — Тебя. Леви снова посмотрел на неё. Лампа мигнула ещё раз, и тени на стене дрогнули. — Я всегда возвращаюсь, — сказал он. — Я знаю. Но я всё равно считаю. Она сняла очки окончательно, сложила их и положила на тумбу. Потом встала. Прошлась по комнате — два шага до окна, два обратно. Остановилась перед ним. — Зачем ты пришла, — сказал Леви. Это был не вопрос. — Ты знаешь зачем. — Ханджи. — Ты знаешь, Леви. Ты знаешь уже давно. Просто мы оба делаем вид, что это не так. Он поднялся. Теперь они стояли друг напротив друга — она в шаге от него, запрокинув голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Мы не можем, — сказал он. — Почему. — Потому что следующая экспедиция — через месяц. Потому что если мы начнём это сейчас, то когда один из нас не вернётся... — Один из нас может не вернуться в любом случае. С этим или без этого. — С этим будет хуже. — Кому? — Тому, кто останется. Ханджи покачала головой. — Ты не боишься смерти, Леви. Ты боишься потерь. Это другое. Она шагнула ближе. — Ты думаешь, я не боюсь? — сказала она. — Каждую экспедицию, каждый раз, когда ты уходишь вперёд, а я остаюсь с тыла, каждую чёртову секунду, пока не вижу тебя в строю на обратном пути. Думаешь, я не считаю? — Ханджи. — Я считаю. Всегда. Просто я не перестаю от этого жить. Она подняла руку и коснулась его лица. Медленно. Невесомо. Кончики пальцев скользнули по скуле. Леви замер. Он смотрел на неё, и его глаза в тусклом свете лампы были почти чёрными. — Ты не убрал руку, — сказала она. — Там, с чашкой. Ты не убрал руку, и я подумала: может быть, хватит. — Чего хватит. — Притворяться. Он перехватил её запястье. Пальцы сомкнулись — крепко, но не грубо, — и он не отвёл её руку. Просто держал. Её ладонь лежала на его щеке, и он чувствовал тепло её кожи. — Я не умею, — сказал он. — Что. — Говорить. То, что ты хочешь услышать. — Я ничего не хочу услышать. Я хочу, чтобы ты перестал молчать о том, что уже есть. Он отпустил её запястье. Но она не убрала руку. Её пальцы скользнули выше — по скуле, к виску, — и замерли там. — Ты пахнешь реактивами, — сказал он. — Я знаю. Я была в лаборатории. — Посреди ночи. — Я же сказала: не спалось. Она опустила руку, но не отступила. Теперь между ними было расстояние в полшага, и тишина стала плотнее. — Что мы делаем, Ханджи. — Я не знаю. Я никогда этого не делала. — Я тоже. — Ты? — Она моргнула. — Я думала... — Что. — Неважно. — Ты думала, у меня кто-то был. — Я не думала об этом. — Врёшь. — Вру. Он фыркнул. Почти смех — короткий, сухой, но настоящий. — У меня никого не было, — сказал он. — Не до этого. — Значит, мы оба новички. — Два взрослых человека, которые командуют отрядами и убивают титанов, и ни один не знает, что делать дальше. — Я знаю, что делать. Я не знаю, что говорить. — Тогда не говори. Она снова подняла руку — на этот раз обе. Её ладони легли на его плечи. Он стоял неподвижно, как перед боем, и смотрел на неё. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он. — Я не ухожу. — Я не про сегодня. Ханджи замерла. Её пальцы на его плечах сжались. — Я знаю, — сказала она. — Я тоже не хочу. — Тогда останься. — Я здесь. — Нет. — Он покачал головой. — Не на час. Не до рассвета. Останься. Она смотрела на него. Лампа на столе мигнула в последний раз и погасла. Комната погрузилась в темноту, и только лунный свет из окна очерчивал их силуэты. — Ты сейчас сказал больше, чем за все годы, что я тебя знаю, — прошептала она. — Я устал молчать. — Я тоже. Она подалась вперёд. Медленно, очень медленно — как будто каждое движение было вопросом. Его руки поднялись и легли на её талию. Он наклонился. Их губы встретились. Это не было порывом. Это было решение — спокойное, взрослое, принятое не сейчас, а давно, и только теперь получившее форму. Поцелуй длился недолго. Его губы были сухими и тёплыми, её — чуть горьковатыми от чая. Он не углублял, не торопил. Просто стоял, прижавшись к ней, и дышал. Пауза. Она отстранилась. Не отступила — просто чуть отклонила голову. Теперь их лица были в нескольких дюймах друг от друга. Она видела его глаза в лунном свете — тёмные, серьёзные, без стен. — Вот, — сказала она. — Вот, — сказал он. И ни один не улыбнулся. Но что-то в воздухе изменилось. Тишина стала другой — не ожидающей, а наполненной. Леви убрал руки с её талии. Не отстранился — просто опустил их. Но одна ладонь всё ещё лежала на её плече. — Чай остыл, — сказал он. — Плевать. Она взяла его за руку. Просто взяла — переплела свои пальцы с его. Они стояли посреди тёмной комнаты, держась за руки, как двое людей, которые только что перешли невидимую черту. — Давай сядем, — сказала она. — Куда. — На пол. — На пол. — Там ковёр. И стена. Они сели на пол, прислонившись спинами к стене. Ханджи подтянула колени к груди, Леви вытянул ноги. Их плечи соприкасались. Её рука всё ещё лежала в его. — О чём ты думаешь? — спросила она. — О том, что завтра нужно отправлять письма. — Это не то, о чём ты думаешь. — Это то, что я могу сказать. — Скажи то, что не можешь. Он помолчал. Потом заговорил — тихо, глядя в окно: — О том, что если бы сегодня ты не постучала, я бы просидел здесь до утра и ничего бы не изменилось. — Но я постучала. — Да. — А ты открыл. — Да. Она повернула голову и посмотрела на него. — Ты жалеешь? — Нет. — Я тоже нет. Они замолчали. Где-то вдалеке прокричала ночная птица. — Знаешь, что самое странное? — сказала Ханджи. — Что. — Я боялась этого годами. Что если мы переступим эту черту, то всё сломается. Что мы не сможем работать вместе. — А сейчас? — А сейчас я сижу на полу в твоей комнате, держу тебя за руку, и ничего не сломалось. Леви сжал её пальцы. — Пока нет. — Ты всегда ждёшь худшего. — Худшее всегда случается. — Не всегда. Иногда случается вот это. Она повернула его руку ладонью вверх и провела пальцем по линии жизни. У него были грубые ладони — мозоли от УПМ, старые шрамы, чернильное пятно на костяшке. — Ты всегда пишешь сам, — сказала она. — Двадцать три письма. Ты написал, что он был храбрым солдатом. Ты не написал, что он слишком сильно сжимал рукояти. — Это не то, что нужно знать матери. — Ты защищаешь даже мёртвых. — Мёртвые не нуждаются в защите. Их семьи — да. — Вот поэтому, — сказала она, — ты не спишь по ночам. — Ты тоже. — Я не сплю, потому что думаю о живых. О тех, кто вернулся. О тебе. О том, что следующая экспедиция может забрать любого. — Она может забрать всех. — Но пока не забрала. Она положила голову ему на плечо. Он не шевельнулся. Его рука легла на её колено — просто легла, без требований, без обещаний. — Что мы будем делать завтра? — спросила она. — Отправим письма. Потом у тебя лаборатория, у меня тренировка. — А вечером? — Вечером я буду писать отчёт. — Я приду. — Ты всегда приходишь. — Теперь будет иначе. — Как. — Не знаю. Просто иначе. Он повернул голову и поцеловал её в макушку. Коротко, почти формально — как печать на документе, который они только что подписали. — Ты пахнешь лабораторией, — сказал он. — Ты уже говорил. — Мне не мешает. Она тихо рассмеялась. Звук был коротким, усталым, но настоящим. Леви почувствовал, как её плечи дрогнули, и что-то в его груди отпустило. — Расскажи мне что-нибудь, — сказала она. — Что. — Что угодно. Не о работе. Не о титанах. Не о письмах. Что-нибудь, чего я не знаю. Он задумался. — Я не люблю чай. — Что? — Я пью его, потому что это ритуал. Горячая вода, заварка, чашка. Это занимает руки и даёт паузу. Но вкус мне безразличен. — Ты пьёшь чай каждый день по пять раз, и ты не любишь чай. — Да. — Почему ты никогда не говорил? — Ты не спрашивала. Ханджи приподняла голову и посмотрела на него. — Что ещё ты не говорил? — Много чего. — Например. — Например, что я заметил тебя в первый же день, когда меня перевели в корпус. Ты стояла у полигона и спорила с Эрвином о финансировании опытов. — Я помню. Он отказал. — Я подумал: эта женщина либо гений, либо сумасшедшая. — И что ты решил? — И то и другое. Она снова рассмеялась. — А ты? — спросил он. — Что — я. — Когда ты заметила меня. — В тот же день. Ты шёл через плац с отрядом, и все расступались перед тобой. Не из страха — из уважения. Я подумала: этот человек — самый опасный солдат, которого я видела. И самый одинокий. — Я не был одинок. — Был. Ты и сейчас одинок. Просто теперь я здесь. Он ничего не ответил. Но его пальцы на её колене сжались — чуть крепче, чем нужно. За окном начало светать. Сначала небо стало серым, потом бледно-розовым. Первые лучи солнца просочились сквозь щели ставен и упали на пол — тонкая золотая полоса между ними. — Рассвет, — сказала Ханджи. — Да. — Мы просидели всю ночь. — Да. — И ничего не случилось. Мир не рухнул. Корпус всё ещё стоит. — Пока стоит. — Ты опять. — Привычка. Она повернулась к нему. Солнечный луч пересёк её лицо — осветил усталые глаза, бледную кожу, след от ожога на скуле. — Ты устала, — сказал он. — Ты тоже. — Через час построение. — Знаю. — Тебе нужно хоть немного поспать. — Мне нужно в лабораторию. — Данные подождут. — Ты говорил это в прошлый раз. — И в прошлый раз я был прав. Она улыбнулась. Не широко, не громко — уголком губ, почти незаметно. Но Леви увидел. — Ты улыбаешься, — сказал он. — Это плохо? — Это непривычно. — Привыкнешь. Она встала. Медленно, с трудом — ноги затекли от долгого сидения на полу. Леви поднялся следом. Они стояли у окна, и солнечный свет теперь падал на них обоих — тёплый, утренний, безжалостный в своей обыденности. — Мне пора, — сказала она. — Знаю. — Я приду вечером. — Я буду здесь. Она подошла к двери. Взялась за ручку. Обернулась. — Леви. — Что. — То, что ты сказал ночью. Про «останься». Я тоже этого хочу. Он смотрел на неё. Свет из окна очерчивал его фигуру — невысокую, жилистую, напряжённую. Он стоял посреди комнаты, и в его лице ничего нельзя было прочесть. — Я знаю, — сказал он. Она кивнула. Открыла дверь. Вышла. Дверь закрылась. Тихо, почти неслышно. Леви остался один. Он постоял ещё немного, глядя на дверь. Потом повернулся к окну. Солнце уже поднялось над стеной и заливало плац золотым светом. Конюшни, тренировочная площадка, ряд деревянных табличек у восточной стены — всё было таким же, как вчера. Всё было другим.