Полнолуние

Письмо лежало на кухонном столе. Ремус перечитывал его третий раз, хотя смысл умещался в первую строчку: «С сожалением сообщаем, что ваша кандидатура не соответствует текущим требованиям». Дальше шли вежливые формулировки, которые ничего не меняли. Он сложил пергамент пополам. Потом ещё раз. Края легли неровно, и он прижал их пальцем. Пятый отказ за месяц. «Лютный переулок, 13» — аптека, где требовался помощник на сортировку ингредиентов. Он подходил идеально: травология — «Превосходно», зельеварение — «Выше ожидаемого», рекомендация от мадам Помфри, которая сухо и точно описывала его как «ответственного и аккуратного работника». Всё это не имело значения, потому что на собеседовании хозяин аптеки, пожилой волшебник с бельмом на левом глазу, спросил: «Вы ведь Люпин, верно?» И Ремус ответил: «Да». И собеседование закончилось. Он убрал письмо в карман мантии. Кухня была маленькой — три шага от плиты до окна. За окном серый лондонский вечер, морось на стекле, свет фонаря, размазанный по мокрому асфальту. Квартира, которую Джеймс и Сириус снимали уже полгода, понемногу обрастала вещами: на подоконнике стопка книг Лили, на спинке стула — куртка Сириуса, на холодильнике — магниты, которые Питер притащил откуда-то из маггловского магазина. Ремус здесь не жил, но бывал почти каждый день. Дверь открылась. Сириус вошёл, стряхивая с волос капли дождя, и с порога объявил: — Я придумал, как сделать так, чтобы чайник закипал ровно в тот момент, когда ты входишь на кухню. Нужно всего лишь привязать чары к порогу, но там есть нюанс с весом… Он осёкся. Посмотрел на Ремуса. На пустой стол. На его лицо. — Что? — спросил Сириус. — Опять? Ремус кивнул. — Аптека в Лютном. Я думал, у них не спрашивают лишнего. Оказалось, спрашивают. Сириус стянул мокрую куртку и бросил на стул. Прошёлся по кухне — два шага до окна, два обратно. Остановился. — Может, тебе просто перестать ходить в Лютный? Там любой, кто не торгует ядами, уже подозрителен. — Я ходил не только в Лютный. — Тогда куда? — В «Слаг и Джиггерс», в маггловский книжный на Чаринг-Кросс, в лавку старьёвщика в Косом… — И везде отказ? — В маггловском книжном не спросили документов об образовании. Но платят там втрое меньше, чем нужно, чтобы снимать жильё. Сириус замолчал. Ремус смотрел в стол. Между ними лежала тишина, плотная и неудобная, как старая мебель, которую некуда поставить. — Слушай, — начал Сириус, и Ремус уже знал, что он скажет. — Джеймс говорил с отцом. У Поттеров есть место в поместье, флигель пустует. Или можно здесь — диван свободен. Мы не берём с тебя за жильё, ты же знаешь. — Я знаю. — Тогда почему? Ремус поднял глаза. Сириус стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на него в упор. Не давил — ждал. — Я не хочу быть тем, кто живёт за чужой счёт, — сказал Ремус. — Это не чужой счёт. Это мы. Ты и мы. — Это одно и то же. — Нет. Не одно. Ремус не ответил. Поднялся, взял чайник, поставил на плиту. Движения были спокойные, выверенные — он всегда так делал, когда не хотел продолжать разговор. Сириус знал этот жест. — Ладно, — сказал Сириус. — Не хочешь говорить — не говори. Но сегодня полнолуние. Мы будем там. — Я помню. — Вот и славно. Сириус вышел. Дверь закрылась негромко, но Ремус услышал, как он в коридоре сказал кому-то — наверное, Джеймсу: «Пятый». И тихий ответ: «Понял». Чайник закипел. Ремус заварил чай, выпил стоя. Письмо жгло карман. К ночи небо расчистилось. Луна висела низко, круглая и тяжёлая, как налитый свинцом шар. Они собрались в лесу за городом — там, где деревья стояли достаточно плотно, чтобы заглушить звуки, и достаточно далеко от жилья, чтобы никто не вызвал маггловскую полицию. Джеймс пришёл первым, проверил периметр, наложил заглушающие чары. Лили осталась дома — после ночной смены в Мунго она едва держалась на ногах, и Джеймс настоял, чтобы она спала. Питер принёс сумку с зельями: болеутоляющее, кровоостанавливающее, настойка полыни, которую они варили вместе на прошлой неделе. Сириус стоял чуть поодаль. Молчал. Ремус сидел на поваленном стволе и смотрел на луну. Она ещё не взошла полностью. Ещё несколько минут. — Готов? — спросил Джеймс. — Всегда готов, — ответил Ремус. Это была старая шутка, но сейчас она прозвучала плоско. Питер подошёл, протянул флягу. — Полынная. Я добавил мёд, как ты говорил. Должно быть не так горько. Ремус взял флягу. Отпил. Горько всё равно было, но меньше. — Спасибо, Пит. Питер кивнул и отошёл. Он всегда держался немного в стороне перед превращением, словно боялся помешать. Или боялся смотреть. Луна показалась над верхушками деревьев. Первое, что пришло, — жар. Не боль, а именно жар, как будто кровь разогревали изнутри, градус за градусом. Ремус стиснул зубы и сбросил мантию. Рубашка пошла следом. Холодный воздух коснулся кожи, но жар был сильнее. Потом начали меняться кости. Это всегда было неправильно. Тело знало, какой формы оно должно быть, и сопротивлялось. Позвоночник выгибался, рёбра расширялись, суставы проворачивались в другую сторону. Ремус упал на четвереньки и задышал часто, коротко, как учили — через нос, через нос, не задерживать. Он не кричал. Давно отучился. Кожа натянулась. По рукам пошла рябь, и сквозь неё проступила шерсть — серая, жёсткая. Пальцы скрючились, ногти потемнели и вытянулись. Челюсть хрустнула, удлиняясь. Ремус зажмурился, и когда открыл глаза — уже другие, звериные, — мир стал чёрно-белым, но резким, как на гравюре. Запахи ударили в нос: влажная земля, мох, трое рядом. Пёс. Олень. Крыса. Они ждали. Превращение заняло меньше минуты. Ремус встряхнулся — зверь проверял тело, привыкал к нему, — и встал на четыре лапы. Хвост хлестнул по бокам. Из горла вырвался низкий звук, не рык и не стон. Пёс подошёл первым. Большой, чёрный, с белым пятном на груди. Он ткнулся носом в плечо зверя и замер. Не играл, не приглашал бежать. Просто стоял рядом и дышал. Олень ждал поодаль, опустив голову. Крыса сидела на его рогах — крошечный серый комок, почти незаметный. Зверь сделал шаг. Ещё один. Тело слушалось, но иначе — быстрее, резче, без оглядки. Лес пах жизнью: мыши в траве, лиса где-то за холмом, вода в овраге. Луна висела над головой, как глаз, и зверь знал, что ночь — его. Он побежал. Пёс — следом. Олень обогнал обоих тремя скачками, и они понеслись сквозь лес, разбрызгивая лужи, ломая ветки, не разбирая дороги. Крыса вцепилась в шерсть оленя и держалась. Это была не охота. Просто бег. Просто ночь. Просто четверо в лесу, где не было ни работы, ни отказов, ни войны. К утру зверь выдохся. Превращение обратно всегда шло легче — тело возвращалось к себе, как река в русло. Но слабость после накрывала такая, что Ремус не мог встать. Он лежал на боку, завёрнутый в одеяло, которое кто-то набросил на него в первые секунды после обратного превращения. Голова гудела. Кости ныли. Во рту стоял железный привкус. Они были в старом сарае на краю леса — Джеймс нашёл его год назад и наложил чары, чтобы магглы обходили стороной. Пол земляной, стены дощатые, в углу — охапка сена. Через щели в крыше сочился серый рассветный свет. Джеймс и Питер ушли час назад. Джеймсу нужно было в Орден, Питер вызвался проводить. Или просто не хотел оставаться. Ремус его не винил. Сириус сидел у стены, вытянув ноги, и смотрел в потолок. Не ушёл. Ремус сел. Одеяло сползло с плеча, и он поймал его, придержал. Руки дрожали — обычное дело после полнолуния. Он сжал пальцы в кулак, потом разжал. Сириус перевёл взгляд на него. — Ты как? — Нормально. — Врёшь. — Возможно. Сириус хмыкнул. Достал из кармана флягу — ту самую, с полынной настойкой, — и протянул Ремусу. — Пит оставил. Сказал, тебе нужно допить. Ремус взял. Сделал глоток. Горечь обожгла горло, но стало немного теплее. Они сидели молча. Свет понемногу набирал силу, и в сарае становилось видно каждую щербину на досках, каждую соломинку на полу. Ремус смотрел на свои руки. Шрамы — старые, белёсые — оплетали запястья, уходили под рукава. Он никогда их не считал. — Почему ты не берёшь деньги? — спросил Сириус. Ремус не ответил. — Я серьёзно. Вчера ты сказал, что не хочешь жить за чужой счёт. Но это не чужой счёт. У Джеймса есть деньги. У меня есть. Мы можем… — Я знаю, что вы можете. — Тогда в чём дело? Ремус отпил ещё. Вернул флягу. Сириус взял её, но пить не стал — просто держал в руке. — Дело не в деньгах, — сказал Ремус. — А в чём? Он не отвечал долго. Сириус ждал. Это было необычно — обычно он не ждал, перебивал, шутил, уводил разговор в сторону. Сейчас он молчал и смотрел на Ремуса, и в этом молчании было что-то упрямое. — Когда ты берёшь помощь, — сказал Ремус наконец, — ты становишься должным. Не в буквальном смысле. Просто… ты начинаешь думать: они сделали это для меня, значит, я должен сделать что-то для них. А я не могу. Я не могу дать столько же, сколько беру. — Ты не должен давать. Это не обмен. — Всё — обмен. Даже дружба. Сириус поставил флягу на пол. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, как это работает. Люди устают. Сначала помогают охотно, потом — по привычке, потом начинают считать. Я не хочу, чтобы вы считали. — Мы не считаем. — Пока. Сириус подался вперёд. Лицо у него было злое — не на Ремуса, а на что-то другое, чего Ремус не мог понять. — Ты хоть раз слышал от меня или от Джеймса хоть слово попрёка? Хоть один раз? — Нет. — Тогда почему ты решил, что мы начнём? Ремус посмотрел ему в глаза. И впервые за этот разговор не отвёл взгляд. — Потому что я знаю, кто я, Сириус. Я знаю, что такое оборотень для остального мира. Раз в месяц я превращаюсь в тварь, которая убила бы тебя, если бы не анимагия. Я не могу найти работу. Я не могу снять жильё. Я не могу… — Ты не тварь, — перебил Сириус. — Я знаю, кем я становлюсь в полнолуние. — А я знаю, кем ты становишься в остальные двадцать девять дней. И Джеймс знает. И Пит. И Лили. Ты думаешь, мы не знали, на что идём, когда учили анимагию? Ты думаешь, мы три года держали это в тайне, рисковали исключением, рисковали Азкабаном — и всё для того, чтобы однажды сказать: «Слушай, Лунатик, ты, конечно, парень хороший, но ты нам задолжал»? Ремус молчал. — Мы знали, — сказал Сириус тише. — Мы знали с самого начала. И остались. Не потому, что ждали чего-то взамен. А потому, что ты — наш. Это не помощь. Это просто… часть. Слово повисло в воздухе. Простое, короткое, но Ремус почувствовал, как что-то в груди сдвинулось с места — не резко, не больно, а так, как сдвигается застоявшаяся вода, когда убирают запруду. Он не знал, что ответить. Все слова, которые он готовил для таких разговоров — «я справлюсь», «не беспокойтесь», «я не хочу обременять», — оказались пустыми. Сириус не шутил. Не отводил глаз. Не вставал. Он просто сидел рядом, на земляном полу старого сарая, и ждал. За окнами рассвело. Свет стал жёлтым, тёплым. Где-то за лесом запела птица. Ремус медленно, словно пробуя на вкус незнакомое движение, наклонился вбок и положил голову Сириусу на плечо. Тот не шелохнулся. Только через минуту поднял руку и коротко, неловко сжал его плечо. В сарае было тихо. Но впервые за день — спокойно.