Камера

Пост охраны встретил его тишиной — той особой, казённой тишиной, которая бывает только на нижних уровнях, куда не доходит гул турболифтов. Клон за стойкой поднял голову, узнал и молча развернул планшет с журналом. Третья запись за неделю. Время, имя, уровень допуска. Энакин приложил ладонь к сканеру, дождался зелёного сигнала и отстегнул меч с пояса. Рукоять легла в ячейку с глухим стуком. Клон закрыл крышку и кивнул на коридор. Он пошёл. Шаги отдавались от голых стен — здесь не было ни обшивки, ни света, кроме аварийных полос под потолком. Бетон, сталь, воздух с привкусом рециркуляции. Коридор «С», блок особого содержания, камера девять. Дверь открылась. Палпатин сидел на койке. Не лежал, не стоял — сидел, выпрямив спину, положив руки на колени. Серая тюремная роба висела на нём мешком, но осанка оставалась прежней. Канцлерская. Тронная. Он поднял голову, и жёлтые глаза блеснули в белом свете. — Ты видел тот же сон? Вопрос ударил сразу, без предисловий, без «здравствуй». Палпатин не улыбался. Он смотрел на Энакина, чуть склонив голову к плечу, и ждал. Энакин остановился в шаге от двери. Не прислонился к стене, не скрестил рук. Просто стоял. — Я пришёл не про сны. — Нет. — Палпатин чуть повёл ладонью — жест, которым когда-то приглашал сенаторов садиться. — Ты пришёл именно про них. Ты приходил про них в первый раз, и во второй, и сегодня — тоже. Я лишь уточняю. Тот же сон? — Тебя это не касается. — Касается. Потому что ты стоишь здесь, а не в Храме. Потому что ты оставил меч у охраны. Потому что ты третий раз за неделю проходишь этот коридор, и каждый раз — один. — Палпатин помолчал. — Что бы ты сделал, если бы мог её спасти? Энакин не ответил. Тишина в камере была плотной, как вода. Вентиляция гудела где-то под потолком — ровный низкий звук, от которого сводило зубы. — Трибунал назначен, — сказал он наконец. — Через четыре дня. Тебе нужен адвокат. — Мне не нужен адвокат. — Без адвоката процесс не начнут. — Процесс начнут в любом случае. — Палпатин откинулся к стене. — Сенат уже проголосовал за чрезвычайные полномочия. Твоя жена протестовала — я слышал. Очень смелая речь. Очень бессмысленная. Они всё равно проголосуют, с ней или без неё. Энакин сжал зубы. Палпатин заметил. — Ты пришёл не про трибунал, — повторил он. — Ты пришёл спросить, правда ли я могу. — Я ничего не спрашивал. — Ты стоишь здесь. Это и есть вопрос. Палпатин подался вперёд. Медленно, как человек, у которого нет причин торопиться. Локти упёрлись в колени, пальцы сплелись в замок. Свет упал на его лицо — изуродованное, в складках, с желтизной в белках, — и Энакин впервые заметил, что старик похудел. Кожа обтянула скулы, проступили кости запястий. Но глаза остались те же. Сытные. Сытые. — Ты видел её во сне, — сказал Палпатин. — Не один раз. Много. И каждый раз она умирала, а ты стоял и ничего не мог сделать. Так? — Замолчи. — Ты просыпался, проверял, дышит ли она. Ложился обратно и не спал до рассвета. А наутро шёл на Совет и делал вид, что всё в порядке. Так? Энакин шагнул вперёд. Не быстро — тело двигалось само, отдельно от разума, и остановилось только тогда, когда между ним и койкой осталось меньше метра. — Ты не знаешь, что я делаю. — Знаю. — Палпатин улыбнулся. Медленно, одними губами. — Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Лучше, чем твой учитель. Лучше, чем твоя жена. Ты думаешь, я не вижу? Ты уже решил. Ты решил в ту секунду, когда я сказал тебе про Силу и способности. Ты решил, когда поднял меч в моём кабинете. Ты решил, когда пришёл сюда в первый раз. Ты просто боишься себе признаться. — Я ничего не решал. — Тогда зачем ты здесь? Энакин молчал. Палпатин кивнул — не ему, себе, — и откинулся обратно к стене. Плечи его коснулись бетона, и он вздохнул, как человек, который долго ждал и наконец дождался. — Ты хочешь знать, правда ли я могу. Ответ — да. Я говорил тебе тогда и говорю сейчас: Сила — это путь к способностям, которые джедаи называют неестественными. Не потому, что они невозможны. Потому, что они запрещены. Потому, что они требуют того, на что джедай не пойдёт. — Ложь. — Ты знаешь, что нет. Ты чувствовал это. Ты чувствовал Силу так, как никто в Ордене. Ты знаешь, что границы, которые они тебе поставили, — искусственны. Что можно больше. Что можно иначе. — Палпатин помолчал. — Если бы ты знал, что сможешь её спасти, но цена — всё, что ты знаешь, — ты бы заплатил? Вентиляция гудела. Белый свет лежал на бетоне ровными квадратами. Энакин слышал своё дыхание — слишком частое, слишком громкое для камеры, в которой не было других звуков. — Цена, — повторил он. Голос вышел чужим. — Ты говоришь о цене. Ты предлагал мне власть. Ты предлагал мне новый порядок. Ты хотел, чтобы я убил Винду. — Я хотел, чтобы ты сделал выбор. — Палпатин развёл руки — широкий, почти отеческий жест. — Власть, порядок, Винду — это были слова. Слова, которые ты должен был услышать, чтобы понять, на что ты готов. Я не предлагаю тебе власть сейчас. Я спрашиваю: ты готов заплатить? — Какую цену? — А вот это уже другой вопрос. — Палпатин улыбнулся шире. — Уже не «зачем ты здесь». Уже не «правда ли я могу». Уже «какую цену». Ты движешься, Энакин. Медленно, но движешься. Энакин отвёл взгляд. Стена камеры была пустой — серый бетон, ни трещины, ни пятна. Не за что зацепиться. Он смотрел в неё и видел Падме. Не сейчас — там, во сне. Бледное лицо, мокрое от пота. Губы шевелятся, но крика нет. И голос — не её, его собственный, — который говорит: «Я не могу». — Ты не можешь, — сказал Палпатин. — Пока. Но ты можешь научиться. В этом вся суть учения, Энакин. Никто не рождается со знанием. Даже ты. — Я не просил тебя учить меня. — Нет. Ты стоял в моём кабинете и думал, ударить или нет. Ты думал о своей жене. Ты думал о том, что Винду никогда не дал бы тебе того, что предлагал я. Ты думал: а вдруг он прав? А вдруг старик не лжёт? — Палпатин склонил голову к плечу. — Ты думал об этом три секунды. Три секунды, за которые всё могло пойти иначе. Что, если бы ты повернул меч? Энакин закрыл глаза. Три секунды. Он помнил их — не как воспоминание, как рану. Винду на полу. Рука Палпатина, протянутая к нему. Жёлтые глаза. «Ты делаешь правильный...» И его собственный меч, который пошёл не на канцлера, а на молнии. Не выбор — инстинкт. Не верность — страх. Он ударил не потому, что был на стороне света. Он ударил, потому что испугался. — Ты не знаешь, — сказал он, не открывая глаз. — Ты не знаешь, что бы я сделал. — Знаю. — Голос Палпатина стал тише. — Ты бы сделал то же самое. Потому что ты ещё не был готов. Ты и сейчас не готов. Но ты будешь. Ты уже знаешь ответ. Ты не пришёл бы в третий раз, если бы не знал. Энакин открыл глаза. Палпатин смотрел на него. Не торжествующе — спокойно, терпеливо, как человек, который посадил семя и теперь ждёт, пока оно прорастёт. Руки его снова лежали на коленях, спокойные, расслабленные. Он ничего не требовал. Ничего не предлагал. Он просто ждал. И тогда Энакин понял. Палпатин ни разу не сказал, что хочет, чтобы он перешёл на его сторону. Ни разу не попросил о помощи. Ни разу не упомянул побег, заговор, возвращение власти. Он говорил только о Падме. Только о том, что Энакин может её спасти. И каждым вопросом — «Ты видел сон?», «Что бы ты сделал?», «Ты бы заплатил?» — он заставлял его признать то, что Энакин не говорил вслух даже себе. Не «я хочу спасти Падме». «Я готов нарушить всё, чему меня учили, ради одного человека». Энакин развернулся. Движение вышло резким, почти рывком — плечо задело косяк, ботинок скрипнул по бетону. Он пошёл к двери, не оглядываясь, и ладонь сама легла на панель замка. Палпатин не окликнул его. Тишина за спиной была полной. Ни вздоха, ни шороха ткани, ни скрипа койки. Только вентиляция, ровная и равнодушная, гудела под потолком, как гудела до его прихода и будет гудеть после. Дверь открылась. Энакин вышел в коридор. Дверь закрылась за ним — мягко, с шипением пневматики, — и он остался стоять, прижавшись лбом к холодной стали. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони были мокрыми. Он не помнил, когда они вспотели. Три секунды. В кабинете — три секунды. Сейчас — четыре минуты. Четыре минуты, за которые он ни разу не сказал «нет». Он оттолкнулся от двери и пошёл к посту охраны. Клон вернул меч без слов. Энакин пристегнул рукоять к поясу, проверил крепление, расписался в журнале. Рука не дрожала. Он смотрел на неё — на механические пальцы, сжимающие стилус, — и думал о том, что тело всегда спокойнее разума. Тело знает, что делать. Разум — нет. Коридор. Турболифт. Переход между тюремным блоком и правительственным комплексом. Он шёл быстро, не глядя по сторонам, и шаги его отдавались от сводчатого потолка сухим эхом. Где-то наверху шумел Сенат. Где-то ещё выше горели огни Корусанта — бесконечные, равнодушные, ничего не значащие. У выхода стоял Оби-Ван. Он не прятался. Не делал вид, что оказался здесь случайно. Он стоял ровно посреди коридора, скрестив руки на груди, и смотрел на Энакина. Плащ был откинут — рукоять меча видна. Лицо не выражало ни гнева, ни укоризны. Просто ждало. Энакин остановился. Между ними было шагов десять — пустой коридор, бетон, аварийные полосы под потолком. Оби-Ван не двигался. Не говорил. Он смотрел на Энакина так, как смотрят на человека, которому уже задали вопрос и теперь ждут ответа. Энакин не ответил. Он прошёл мимо. Близко — в полушаге, так, что край плаща задел плечо Оби-Вана. Не остановился. Не обернулся. Просто пошёл дальше по коридору, и шаги его затихали, удалялись, тонули в гуле вентиляции. Оби-Ван остался стоять у выхода. Он не пошёл следом. Но когда шаги стихли совсем, он опустил руки, развернулся к турболифту и нажал кнопку вызова. Двери открылись. Он вошёл и назвал уровень — тот самый, нижний, с которого только что поднялся Энакин. Турболифт пошёл вниз.