После первой смерти

Экран погас, и темнота накрыла нас плотной тканью. Я слышу, как кто-то всхлипывает — кажется, Эмилия. Или это я? Нет. Я не плачу. Я не могу плакать. Если я начну, то не остановлюсь. Свет возвращается медленно, будто нехотя. Лампы на стенах разгораются одна за другой, выхватывая из мрака лица. Эмилия стоит у своего кресла, прижав ладони к губам. Рем застыла, глядя на меня так, будто я призрак. Беатрис не отпускает мою руку — её пальцы впиваются в запястье до боли. — Ну... — мой голос звучит хрипло. — Хорошее шоу, да? Жаль, попкорна не дали. Никто не смеётся. Шутка повисает в воздухе, гнилая и мёртвая. Я чувствую, как она разлагается у меня на языке. — Субару. — Голос Эмилии дрожит. Она делает шаг вперёд, и я вижу, как её глаза блестят. — Почему ты не сказал мне? — Сказал что? — я пытаюсь улыбнуться. — Что меня убила красивая женщина с ножом? Подумал, что ты не любишь сюрпризы. — Не шути. — Её голос срывается. — Не смей шутить. Ты умер. Ты умер рядом со мной, а я ничего не знала. Я стояла и смотрела, как ты истекаешь кровью, и даже не знала твоего имени. — Эмилия... — Почему? — Она подходит ближе. Слишком близко. Я вижу каждую слезинку на её ресницах. — Почему ты не рассказал мне? После того, как мы встретились? После того, как ты стал моим рыцарем? Ты доверял мне так мало, что не мог сказать правду? — Я доверял. — Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. — Я доверял тебе больше, чем кому-либо. Именно поэтому я молчал. — Это не имеет смысла. — Имеет. — Я сглатываю. В горле пересохло. — Если бы ты знала, ты бы смотрела на меня иначе. Ты бы видела во мне не того, кто тебя спас, а того, кто умирал. Снова и снова. Ты бы жалела меня. А я не хотел твоей жалости. — Я не жалею тебя. — Её голос звучит твёрже. — Я злюсь. Я боюсь. Я не понимаю. Но я не жалею. — А должна бы. — Я отвожу взгляд. — Потому что это только начало. — Что ты имеешь в виду? — Голос Беатрис режет тишину. Она стоит рядом, её глаза сужены. — Субару, что ты имеешь в виду? — Ничего. — Врёшь. — Она сжимает мою руку сильнее. — Ты всегда врёшь, когда говоришь «ничего». Я вижу тебя насквозь, Субару. Я знаю, когда ты боишься. — Я всегда боюсь. — Нет. — Она качает головой. — Сейчас ты боишься не смерти. Ты боишься того, что мы увидим дальше. Я молчу. Я не могу сказать ей правду. Я не могу сказать, что на экране появится каждая моя смерть. Каждый провал. Каждый момент, когда я ломался. Каждый раз, когда я сдавался. — Субару. — Рем подходит ко мне. Её глаза красные, но она не плачет. Она держится. Ради меня. — Ты не обязан говорить. Если ты не хочешь... — Хочу. — Я перебиваю её. — Я хочу сказать. Я устал молчать. Я устал нести это один. Я делаю глубокий вдох. — Когда я умираю, я возвращаюсь. Не знаю, как. Не знаю, почему. Но я возвращаюсь в прошлое. К определённому моменту. И я могу попробовать снова. Тишина. Я слышу, как Отто сглатывает. Как Гарфиэль скрежещет зубами. Как Рам задерживает дыхание. — Возвращаешься? — Голос Розвелла звучит мягко. Слишком мягко. Он наклоняет голову, и его глаза блестят в тусклом свете. — Как интересно. Значит, ты способен переигрывать моменты? Исправлять ошибки? — Не совсем. — А что именно? — Он делает шаг вперёд. Его улыбка вежливая, но я чувствую в ней крючки. — Ты можешь выбирать момент возврата? Или это происходит автоматически? Есть ли предел? Сколько раз ты можешь... — Довольно. — Голос Рем звучит резко. Она встаёт между мной и Розвеллом. — Господин Розвелл, сейчас не время для допроса. — Допроса? — Розвелл поднимает бровь. — Моя дорогая Рем, я просто пытаюсь понять. Это ведь важно, не так ли? Если Субару действительно обладает такой способностью, мы должны знать её механизмы. — Нет. — Рем не отступает. — Не должны. Не сейчас. — Рем... — начинаю я. — Нет. — Она поворачивается ко мне. Её глаза горят. — Ты не обязан ничего объяснять. Не им. Не сейчас. Ты только что пережил свою смерть на экране перед всеми. Ты имеешь право молчать. — Но я хочу... — Ты устал. — Её голос смягчается. — Я вижу это. Ты на пределе. Если ты начнёшь говорить, ты не сможешь остановиться. А потом ты пожалеешь. Потому что они не поймут. Они не смогут понять. — Рем права. — Беатрис кивает. — Ты не должен ничего рассказывать, если не готов. Мы подождём. — А я не хочу ждать. — Голос Эмилии заставляет всех замолчать. Она смотрит на меня, и в её глазах такая боль, что я чувствую её физически. — Я не хочу ждать, потому что боюсь, что если я подожду, ты снова умрёшь. А я не вынесу этого. Я не вынесу, если ты снова умрёшь рядом со мной, а я ничего не смогу сделать. — Эмилия... — Я люблю тебя. — Её голос срывается. — Я люблю тебя, Субару. И я не знаю, что делать с этой любовью, потому что она разрывает меня на части. Ты умираешь, а я не могу тебя спасти. Ты страдаешь, а я не могу помочь. Ты носишь эту боль один, а я даже не знала. — Я не один. — Я делаю шаг к ней. — У меня есть ты. У меня есть Рем. У меня есть Беатрис. У меня есть все вы. — Но ты не позволил нам разделить эту ношу. — Потому что я не хотел, чтобы вы её несли. — Я беру её за руку. Её пальцы холодные. — Эта ноша слишком тяжёлая. Она ломает. Я не хотел, чтобы она сломала вас. — А тебя она ломает? — тихо спрашивает она. Я молчу. Я не могу ответить. Потому что правда слишком страшна. — Субару? — Её голос дрожит. — Да. — Я смотрю ей в глаза. — Она ломает меня. Каждый раз. Каждая смерть оставляет шрам. Каждая петля забирает часть меня. И я не знаю, сколько ещё выдержу. — Тогда зачем ты продолжаешь? — Потому что я люблю тебя. — Слова вылетают сами. — Потому что я люблю Рем. Потому что я люблю Беатрис. Потому что я люблю всех вас. И я готов умереть тысячу раз, если это значит, что вы будете жить. Тишина. Я чувствую, как слёзы текут по моим щекам. Я не знаю, когда я начал плакать. Но я не могу остановиться. — Субару... — Эмилия обнимает меня. Крепко. Так крепко, что я чувствую, как она дрожит. — Прости. — Я утыкаюсь лицом в её плечо. — Прости, что не сказал тебе. Прости, что заставил тебя смотреть на это. Прости, что я такой. — Не извиняйся. — Она гладит меня по голове. — Не смей извиняться. Ты не виноват. — Виноват. — Я поднимаю голову. — Я виноват во всём. Если бы я был сильнее, если бы я был умнее, если бы я не был таким никчёмным... — Хватит. — Голос Беатрис резкий. Она дёргает меня за руку. — Хватит, Субару. Ты не никчёмный. Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты умираешь снова и снова, и ты всё ещё здесь. Ты всё ещё пытаешься. Ты всё ещё веришь. — Я не верю. — Я качаю головой. — Я просто не знаю, что ещё делать. — Это и есть вера. — Она смотрит мне в глаза. — Продолжать, даже когда не видишь смысла. Это и есть вера. Я хочу ответить, но слова застревают в горле. Нет. Не застревают. Я не могу их сказать. Я открываю рот, и воздух выходит, но звука нет. Я пытаюсь выдавить слово, но голос пропадает. Будто кто-то сжимает моё горло невидимой рукой. — Субару? — Эмилия вглядывается в моё лицо. — Что случилось? — Я... — Я пытаюсь говорить, но из горла вырывается только хрип. — Я не... не могу... — Не можешь что? — Беатрис хмурится. — Говорить. — Я указываю на горло. — Не могу. Что-то... что-то блокирует. — Что? — Розвелл подаётся вперёд. Его глаза горят любопытством. — Кто-то использует магию? — Нет. — Я качаю головой. — Не магия. Что-то другое. Что-то... внутри. — Внутри тебя? — переспрашивает Отто. — Да. — Я сглатываю. — Каждый раз, когда я пытаюсь рассказать о возвращении, это происходит. Мой голос пропадает. Или я забываю, что хотел сказать. Или меня тошнит. Что-то мешает мне говорить. — Кто-то наложил на тебя проклятие? — спрашивает Гарфиэль. — Нет. — Я качаю головой. — Это не проклятие. Это... защита. Или наказание. Я не знаю. — Защита от чего? — Голос Розвелла звучит заинтересованно. — От правды. — Я смотрю на него. — Кто-то не хочет, чтобы вы знали. — Кто? Я молчу. Я не могу сказать. Я не могу сказать, что это Ведьма. Я не могу сказать, что она контролирует меня даже после смерти. — Субару? — Эмилия сжимает мою руку. — Ты знаешь, кто это? — Я... — Я открываю рот, и комната начинает вращаться. — Я не... не могу... — Остановись. — Рем подходит ко мне. — Не пытайся. Если ты не можешь говорить об этом, не говори. Мы поймём. — Но я хочу... — Я пытаюсь выдавить слова, но голос пропадает снова. На этот раз полностью. Я открываю рот, и воздух выходит, но звука нет. — Субару? — Беатрис хмурится. — Ты не можешь говорить? Я киваю. — Совсем? Я киваю снова. — Это из-за попытки рассказать? Я киваю в третий раз. — Чёрт. — Она сжимает кулаки. — Это Ведьма, да? Она не даёт тебе говорить. Я замираю. — Я права? — Она смотрит мне в глаза. — Это Сателла? Я не отвечаю. Я не могу. Но мой страх говорит за меня. — Я так и знала. — Беатрис отворачивается. — Я так и знала, что она замешана в этом. — Бетти... — Я пытаюсь сказать, но голос не возвращается. — Не надо. — Она качает головой. — Не пытайся защитить её. Она не заслуживает твоей защиты. — Она не... — Я пытаюсь, но слова не выходят. — Хватит. — Эмилия обнимает меня. — Хватит, Субару. Не мучай себя. Я утыкаюсь лицом в её плечо. Я чувствую, как она гладит меня по спине. Как Рем берёт меня за руку. Как Беатрис стоит рядом, готовая защитить. И в этот момент экран загорается снова. Свет бьёт в глаза, и я поднимаю голову. На экране появляются красные буквы. Крупные. Жирные. Неумолимые. «ПОПЫТКА ВТОРАЯ». — Что это значит? — голос Отто дрожит. — Нет. — Я шепчу. — Нет, пожалуйста. Не снова. — Субару? — Эмилия смотрит на меня. — Что происходит? — Смотри. Изображение на экране меняется. Улица. Знакомая улица. Та самая брусчатка, по которой я бежал. Те самые фонари, что отбрасывали жёлтые круги на мокрые камни. И я. Живой. Целый. Стою посреди улицы и смотрю по сторонам с растерянным видом. — Это... — голос Рем срывается. — Это ты. Но как... ты же только что... — Я вернулся. — Я закрываю глаза. — Я вернулся в начало. — В начало чего? — спрашивает Гарфиэль. — Всего. На экране прошлый я делает шаг вперёд. Он не знает, что его ждёт. Он не знает, что через несколько минут встретит Эмилию. Что через час умрёт от руки Эльзы. Что его жизнь превратится в бесконечный цикл смерти и возрождения. Но я знаю. И они увидят это. — Субару... — голос Эмилии дрожит. — Сколько раз? — Что? — Сколько раз ты это делал? — Она смотрит на меня, и в её глазах плещется ужас. — Сколько раз ты возвращался? Я молчу. Я не могу ответить. Я не знаю точного числа. Я потерял счёт после первой сотни. — Субару. — Её голос ломается. — Сколько? — Я не знаю. — Я смотрю на неё. — Я перестал считать. — Но... — Она замирает. — Но это значит... — Да. — Я киваю. — Это значит, что ты увидишь их все. Тишина. Свет от экрана освещает лица зрителей. В их глазах отражается живой я, стоящий на той же улице, где всё началось. Я вижу страх. Я вижу непонимание. Я вижу, как рушатся их представления о мире. — Попытка вторая, — шепчет Розвелл. Его голос звучит странно. Почти восхищённо. — Значит, смерти будут повторяться. — Да. — Я смотрю на него. — И вы увидите их все. — Почему? — тихо спрашивает Эмилия. — Почему ты показываешь нам это? — Не я. — Я качаю головой. — Это не я. Это театр. Он показывает то, что хочет показать. — И что он хочет показать? — Правду. — Я смотрю на экран, где прошлый я улыбается прохожим. — Всю правду. Какой бы страшной она ни была. — Я не хочу этого видеть, — шепчет она. — Я знаю. — Я беру её за руку. — Но ты увидишь. Потому что ты имеешь право знать. Потому что ты заслуживаешь знать, кто я на самом деле. — Я знаю, кто ты. — Нет. — Я качаю головой. — Ты знаешь только ту часть, которую я тебе показал. А теперь ты увидишь всё. И когда это закончится, ты можешь возненавидеть меня. — Я не возненавижу. — Посмотрим. На экране прошлый я подходит к лавке старика Рома. Он не знает, что через несколько минут умрёт. Он не знает, что его жизнь изменится навсегда. Но я знаю. И я смотрю. Потому что я не могу отвернуться. Потому что это моя жизнь. Мои смерти. Мои ошибки. И они увидят их все. — Субару. — Голос Рем рядом. — Мы с тобой. — Я знаю. — Мы не отвернёмся. — Я знаю. — И мы не возненавидим тебя. — Я знаю. — Я смотрю на неё. — Но ты не знаешь всего. Ты не знаешь, что я сделал. Как я ошибался. Как я предавал. — Я не... — Увидишь. — Я перебиваю её. — Ты увидишь. И тогда решишь. — Я уже решила. — Посмотрим. На экране дверь лавки открывается. Эльза входит. И я чувствую, как холод снова сжимает моё сердце. Потому что это только начало. Потому что впереди ещё столько смертей. Потому что они увидят их все. И я не знаю, кто из них сможет это выдержать.