Запрет

Экран всё ещё показывает тёмную руку, касающуюся сердца. Моей груди. Того самого места, где сейчас пульс бьётся где-то в горле, а не в грудной клетке. Надпись висит в воздухе: «Зрители увидят то, что ты носишь внутри». Я делаю шаг назад. И чувствую это снова. Холодное прикосновение. Не снаружи — изнутри. Будто кто-то сжал моё сердце в кулак и ждёт. — Субару? — голос Эмилии звучит далеко. Я хватаюсь за грудь. Пальцы впиваются в ткань рубашки, но это не помогает. Не помогает. Там, под рёбрами, что-то сжимается, пульсирует чёрной болью. — Субару! Беатрис вскакивает. Я слышу, как её туфли стучат по полу, но это звук откуда-то из другого мира. Мои колени подкашиваются. Я опускаюсь на одно колено, и пол встречает меня холодом, который я чувствую даже через ткань штанов. — Не смейте! — голос Беатрис режет тишину. — Не смейте к нему прикасаться! Она встаёт между мной и остальными. Маленькая фигура в пышном платье, раскинув руки, будто заслоняет меня от целого мира. — Бетти, — хриплю я. — Молчи, — она не оборачивается. — Молчи, Субару. Я чувствую. Я чувствую через контракт, как тебе больно. Она права. Через связь, что пульсирует где-то на грани сознания, я ощущаю её страх. Не за себя — за меня. И этот страх острее, чем боль в груди. — Что с ним? — голос Рем. Я поднимаю голову. Рем стоит в двух шагах, её глаза расширены, пальцы сжаты в кулаки. Она смотрит не на экран — на меня. — Он пытается говорить, — голос Беатрис дрожит. — Он пытается сказать правду, но что-то не даёт ему. — Что? — Откуда я знаю? — Беатрис поворачивается ко мне, и я вижу слёзы в её глазах. Но она не плачет. Она злится. — Субару, не надо. Не пытайся. Я вижу, как тебе больно. Я качаю головой. Нет. Я должен. Я должен сказать. Я открываю рот. И воздух превращается в стекло. Я пытаюсь вдохнуть, но лёгкие не слушаются. Слова застревают где-то в горле, острые, как битое стекло. Я чувствую, как сердце сжимается сильнее. Сильнее. Ещё сильнее. — Я... — хриплю я. Боль. Настоящая боль. Не метафора. Не образ. Моё сердце будто сжимает рука, и я чувствую, как пальцы впиваются в мышцу, сдавливают её, выжимают воздух из лёгких. Я падаю на обе руки. Ладони скользят по полу. Дыхание вырывается короткими, рваными всхлипами. — Субару! — Эмилия делает шаг вперёд. — Стой! — Беатрис не двигается. — Стой, Эмилия! Ты сделаешь только хуже! — Но он... — Он задыхается! — кричит Беатрис. — Ты видишь? Он задыхается, потому что пытается говорить! Потому что вы хотите, чтобы он говорил! Тишина. Я слышу только своё дыхание. Хриплое. Прерывистое. Будто я тону, а вокруг нет воды. — Субару, — голос Рем. Тихий. Близкий. Она опускается на колени рядом со мной. Не прикасается. Просто сидит рядом, и я чувствую тепло её тела. — Прости, — шепчет она. — Прости, что я не поняла раньше. Я поднимаю голову. Её глаза влажные. Но она не плачет. Она смотрит на меня, и в этом взгляде нет жалости. Есть понимание. — Ты не мог, — говорит она. — Ты не мог рассказать. Не потому, что не хотел. Потому что не мог. Я киваю. Горло сжато, но я киваю. — Я думала, — её голос срывается, — я думала, ты не доверяешь нам. Я думала, ты считаешь нас слабыми. Я думала... Она замолкает. — Я думала, ты просто не хочешь делиться. — Рем... — хриплю я. — Прости, — она сжимает мою руку. — Прости, что я не видела. Я чувствую, как слёзы текут по моему лицу. Но я не плачу. Я просто не могу их остановить. — Вставай, — голос Беатрис. — Субару, вставай. Не смей лежать на полу. Я пытаюсь подняться. Ноги дрожат. Колени не слушаются. Но я встаю. С опорой на плечо Рем. С опорой на руку Беатрис. Я стою. И смотрю на экран. Тёмная рука всё ещё там. Надпись всё ещё висит. — Что это? — голос Эмилии. Я поворачиваюсь. Она стоит в двух шагах. Её лицо бледное, глаза широко открыты. Она смотрит на меня так, будто видит впервые. — Субару, — её голос дрожит. — Ты... ты не мог рассказать? Я качаю головой. — Почему? — Потому что... — я открываю рот. И боль возвращается. Сердце сжимается. Горло перехватывает. Я хватаюсь за грудь, чувствуя, как пальцы впиваются в рёбра. — Субару! — Эмилия делает шаг вперёд. — Стой! — Беатрис снова встаёт между нами. — Стой, Эмилия! Ты видишь? Каждый раз, когда он пытается говорить, ему становится хуже! — Но я... — Ты хочешь его убить? — кричит Беатрис. — Ты хочешь, чтобы он умер прямо здесь? — Нет! — голос Эмилии срывается. — Нет, я не хочу... — Тогда перестань давить на него! Тишина. Эмилия смотрит на меня. Её глаза наполняются слезами. — Я не знала, — шепчет она. — Я не знала, что... — Ты не могла знать, — голос вырывается из моего горла хрипом. — Никто не мог. — Но я требовала, — она прижимает руки к груди. — Я требовала объяснений. Я говорила, что ты должен доверять нам. Я... — Эмилия, — я делаю шаг вперёд. — Эмилия, ты... Я задыхаюсь. Сердце сжимается так сильно, что я чувствую, как рвутся нити. — Субару! — Беатрис хватает меня за руку. — Субару, не надо! Не говори! — Но я... — Не надо! — кричит она. — Ты умрёшь, если скажешь! Я смотрю на неё. И я вижу страх. Настоящий страх. Не за себя. За меня. Беатрис, которая никогда не показывает слабости. Беатрис, которая всегда держится холодно и отстранённо. Она дрожит. — Бетти, — шепчу я. — Молчи, — её голос ломается. — Молчи, Субару. Я не хочу тебя потерять. — Ты не потеряешь... — Ты не знаешь! — кричит она. — Ты не знаешь, что это! Ты не знаешь, что будет, если ты скажешь! Она права. Я не знаю. Я знаю только, что каждый раз, когда я пытаюсь, моё сердце сжимается. Каждый раз, когда я открываю рот, воздух превращается в стекло. — Интересно, — голос Розвелла. Я поворачиваю голову. Он сидит в своём кресле, скрестив руки на груди. В его глазах — холодное любопытство. — Что именно вызывает такую реакцию? — спрашивает он. — Сама попытка говорить? Или конкретное содержание? — Розвелл, — голос Рам. — Не надо. — Я просто задаю вопрос, — он пожимает плечами. — Если он не может говорить о своей способности, то что именно он не может сказать? Название? Механизм? Или... Он замолкает. И улыбается. — Или имя? Я чувствую, как кровь стынет в жилах. — Не надо, — хриплю я. — Не надо что? — Розвелл наклоняет голову. — Я даже не произнёс его. Я просто спросил. — Розвелл, — голос Беатрис. — Замолчи. — Я просто хочу понять, — он разводит руками. — Если он не может говорить о том, что возвращает его во времени, то что именно блокирует его слова? Я чувствую, как сердце сжимается сильнее. — Перестань, — я делаю шаг назад. — Перестань задавать вопросы. — Но я ничего не спрашиваю, — он улыбается. — Я просто размышляю вслух. Что, если он попробует назвать эту силу? Мир рушится. Сердце сжимается с такой силой, что я чувствую, как рвутся рёбра. Воздух исчезает из лёгких. Я падаю на колени, хватаясь за грудь, пытаясь вдохнуть. — Субару! — Не трогайте его! — Что с ним? Голоса доносятся откуда-то издалека. Я слышу их, но не могу ответить. Я не могу дышать. Я не могу говорить. Я только чувствую, как рука сжимает моё сердце, выжимая из него последние капли жизни. — Субару! — голос Беатрис рядом. — Субару, смотри на меня! Смотри на меня! Я поднимаю глаза. Её лицо расплывается в слезах. — Дыши, — говорит она. — Дыши, Субару. Просто дыши. — Я... пытаюсь... — хриплю я. — Молчи, — она хватает меня за плечи. — Молчи. Просто дыши. Я пытаюсь. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце бьётся. Медленно. Болезненно. Но бьётся. — Хорошо, — голос Беатрис. — Хорошо, Субару. Ты справляешься. — Что это было? — голос Эмилии. — Запрет, — голос Рем. — Это запрет на правду. — Но кто... — Не знаю, — голос Рем. — Но я знаю, что он не может говорить. И каждый раз, когда кто-то пытается заставить его, ему становится хуже. Тишина. Я поднимаю голову. Эмилия стоит, прижав руки к груди. Её лицо белое, как мел. — Я не знала, — шепчет она. — Я не знала, что... — Ты не могла знать, — голос Беатрис. — Никто не мог. — Но я требовала, — её голос срывается. — Я говорила, что он должен доверять. Я говорила, что он не должен скрывать. — Эмилия, — я пытаюсь встать. — Эмилия, ты не виновата. — Нет, — она качает головой. — Нет, я виновата. Я виновата, потому что я не видела. Я виновата, потому что я думала, что он просто не хочет говорить. — Эмилия... — Я думала, что он не доверяет мне, — её глаза наполняются слезами. — Я думала, что он считает меня слабой. Я думала, что он... — Эмилия, — я делаю шаг вперёд. — Эмилия, ты не виновата. — Но я... — Ты не могла знать, — я сжимаю её руку. — Ты не могла знать, что я не могу говорить. — Но я должна была... — Ты не должна, — я смотрю ей в глаза. — Ты не должна была знать. Потому что я сам не знал, что это работает так. — Что это? — голос Розвелла. Я поворачиваюсь. Он стоит в двух шагах. Его лицо серьёзное, глаза холодные. — Что это за сила, которая заставляет тебя молчать? — Розвелл, — голос Беатрис. — Я сказала — хватит. — Я просто хочу понять, — он не отводит взгляда. — Если это запрет, то кто его наложил? — Я не знаю, — хриплю я. — Но ты знаешь, что это связано с твоей способностью, — он делает шаг вперёд. — Ты знаешь, что каждый раз, когда ты пытаешься говорить о ней, ты страдаешь. — Розвелл... — Я просто хочу понять, — он останавливается. — Я просто хочу понять, как далеко можно зайти. — Никуда, — голос Беатрис. — Ты никуда не зайдёшь. — Но... — Если ты продолжишь, — её голос дрожит, — если ты продолжишь задавать вопросы, он умрёт. Тишина. Розвелл смотрит на меня. Я смотрю на него. — Интересно, — говорит он. — Что произойдёт, если он всё-таки скажет? — Розвелл! — кричу я. Сердце сжимается. Я падаю на пол. Сознание мерцает. Я слышу крики. Чьи-то руки. Чью-то боль. И над всем этим — экран. Экран загорается. На нём появляются слова: «Если главный актёр заговорит сам, наказание коснётся не только его». Тишина. Я лежу на полу, хватая воздух ртом. Сердце бьётся где-то в горле. Лёгкие горят. Надо мной — лица. Эмилия. Рем. Беатрис. Они смотрят на меня. Они смотрят на экран. И никто не говорит. Только моё дыхание. Прерывистое. Хриплое. Живое. — Что это значит? — голос Эмилии. — Не знаю, — голос Беатрис. — Не знаю. Но я знаю. Я знаю, что это значит. Если я скажу правду, пострадают не только я. Все, кто услышит. Все, кто узнает. Все, кто рядом. — Субару, — голос Рем. — Субару, что это значит? Я смотрю на неё. И я не могу ответить. Потому что каждое слово — это приговор. Не мне. Всем нам.