Право смотреть

Пол ледяной. Я чувствую каждую трещину в камне щекой, спиной, ладонями, которые впились в пол, пытаясь найти опору. Сердце бьётся где-то в горле, гулко и неровно, как испорченный механизм. Вдох — и воздух режет лёгкие стеклянной крошкой. Выдох — и мир не желает переставать плыть. Кто-то держит меня за руку. Пальцы тонкие, дрожащие, впиваются в мою ладонь до синяков. — Субару. Голос Беатрис. Срывается на грани. — Субару, слышишь меня? Дыши. Просто дыши. Я слышу. Я слышу её, но слова проходят сквозь вату, которой забиты уши. Надо мной — потолок. Тёмный, высокий, с едва заметными трещинами, которые складываются в узор, похожий на разорванную паутину. — Отойдите. Дайте ему воздух. Это уже Рем. Голос ровный, деловой, но я слышу в нём трещину. Она рядом. Я чувствую запах лаванды и мыла. — Ему нельзя лежать на полу. Ему нужно сесть. — Не трогайте его! Беатрис. Теперь она не просто держит — она вцепилась в меня мёртвой хваткой, будто боится, что меня вырвет из её рук и утащат в темноту. — Если вы подойдёте ближе, я... — Бетти. Голос вырывается из моего горла хрипом. Тихим, незнакомым. Словно я не говорил несколько дней. — Бетти, я в порядке. — Ты не в порядке. — Я знаю. Но я в порядке. Я открываю глаза. Свет режет болью где-то за глазницами, но я заставляю себя смотреть. Надо мной — лица. Эмилия. Руки прижаты к груди, глаза красные, влажные. Она смотрит на меня так, будто я уже мёртв, и она просто ждёт, когда это подтвердится. Рем. Она опустилась на колени рядом, но не касается меня. Руки сжаты в кулаки, лежат на коленях. Она смотрит на экран. Надпись всё ещё горит в воздухе. Чёрные буквы на белом фоне. «Если главный актёр заговорит сам, наказание коснётся не только его». Беатрис стоит между мной и всеми остальными. Буквально. Она не просто держит меня за руку — она заслоняет меня своим телом, как щитом. Платье касается моего плеча. Я чувствую, как она дрожит. — Вам всем нужно отойти, — голос Беатрис звучит ровно, но я слышу, как он ломается на краях. — Ему нужно время. Ему нужно... — Ему нужно объяснение. Розвелл. Я поворачиваю голову. Он стоит в двух шагах, скрестив руки на груди. Лицо спокойное, глаза холодные, любопытные. Он смотрит не на меня — на экран, на надпись, будто читает редкую книгу. — Что это за условие? — спрашивает он. — «Наказание коснётся не только его». Означает ли это, что пострадают все, кто услышит? Или только те, кто задаёт вопросы? — Розвелл. Голос Рам. Тихий. Предупреждающий. — Я просто размышляю, — он пожимает плечом. — Если театр предупреждает зрителей, значит, в правилах есть лазейка. Иначе зачем предупреждать? — Розвелл, если ты продолжишь... — Я продолжу, — его голос остаётся мягким, но в нём появляется сталь. — Потому что мы не можем сидеть и молчать. Потому что каждое мгновение, которое мы тратим на страх, — это мгновение, которое мы могли бы использовать, чтобы понять. — Понять что? — Эмилия. Её голос дрожит. Она делает шаг вперёд, но останавливается, натыкаясь взглядом на Беатрис. — Понять, как работает его способность? Понять, как мы можем ему помочь? Или просто... — Всё, — Розвелл поворачивается к ней. — Всё сразу. Я хочу знать, что за сила заставляет его молчать. Я хочу знать, кто её наложил. Я хочу знать, можно ли её снять. — А если нельзя? Тишина. Юлий. Он стоит у стены. Руки скрещены на груди, плечи расправлены. Лицо непроницаемое, но я вижу, как напряжены его челюсти. — Что, если эту силу нельзя снять? — повторяет он. — Что, если единственный способ «понять» — это заставить его нарушить запрет и посмотреть, что произойдёт? — Я не предлагаю... — Ты именно это и предлагаешь, — Юлий делает шаг вперёд. — Ты говоришь о знании. О необходимости. Но ты не говоришь о цене. — Цена — это незнание, — Розвелл не отводит взгляда. — Цена — это слепота. Мы сидим здесь, смотрим, как он умирает снова и снова, и мы ничего не можем сделать, потому что не знаем правил. — А если правила таковы, что знание убьёт его? — голос Юлия становится жёстче. — Если «наказание» означает смерть? Ты готов рискнуть его жизнью ради ответа? — Я готов рискнуть, — Розвелл делает паузу. — Потому что незнание — это гарантированная смерть. Не сегодня. Не завтра. Но она придёт. И когда она придёт, мы будем сидеть и гадать, что пошло не так. — Ты не имеешь права. Эмилия. Голос срывается. Она делает шаг к Розвеллу, и я вижу, как её руки сжимаются в кулаки. — Ты не имеешь права решать за него. Ты не имеешь права... — Я не решаю за него, — Розвелл поворачивается к ней. — Я предлагаю варианты. А решать будет он. Все смотрят на меня. Я лежу на полу. Руки дрожат. Ноги не слушаются. Я чувствую, как пот стекает по спине, как сердце бьётся где-то в рёбрах, как лёгкие горят от каждого вдоха. — Субару, — голос Беатрис. — Не слушай его. Не слушай никого. Тебе нужно отдохнуть. Тебе нужно... — Бетти. Я сжимаю её руку. — Помоги мне встать. — Субару... — Пожалуйста. Она колеблется. Я вижу, как её глаза бегают по моему лицу, ищут признаки того, что я снова упаду. Но я держусь. Я должен держаться. Она берёт меня за плечи. Медленно, осторожно, будто я сделан из стекла. Я чувствую, как её пальцы впиваются в ткань, как она тянет меня вверх. Мир плывёт. Пол качается под ногами. Я хватаюсь за спинку кресла, сжимаю её так, что кости трещат. — Субару, — голос Эмилии. — Субару, не надо. Ты не должен... — Я должен. Я поднимаю голову. — Я должен. Я смотрю на Розвелла. Потом на Юлия. Потом на Эмилию. — Я не могу говорить, — слова выходят хриплыми, ломаными. — Я не могу говорить о том, как работает моя способность. Я не могу говорить о том, кто её дал. Я не могу говорить о том, как я возвращаюсь. — Субару... — Дай мне закончить. Я делаю вдох. Глубокий. Болезненный. — Я не могу говорить. Но я могу показать. Этот театр... он показывает. Он показывает всё. И я хочу, чтобы вы смотрели. — Но... — Я хочу, чтобы вы смотрели, — я сжимаю кулаки. — Не ради жалости. Не ради того, чтобы понять, как я сломан. А ради того, чтобы понять, как не дать этому повториться. Тишина. Эмилия смотрит на меня. Её глаза наполняются слезами. — Субару, — её голос дрожит. — Субару, мы не можем. Мы не можем смотреть, как ты страдаешь. Мы не можем... — Вы можете. — Нет, — она качает головой. — Нет, я не могу. Я не могу смотреть, как ты умираешь. Я не могу смотреть, как ты... — Эмилия. Я делаю шаг к ней. Ноги дрожат, но я держусь. — Если ты отвернёшься, это ничего не изменит. Я всё равно буду умирать. Я всё равно буду возвращаться. Но если ты посмотришь... если ты поймёшь... тогда, может быть, в следующий раз я не умру. — Но... — Пожалуйста. Она смотрит на меня. Долго. Больно. — Хорошо, — шепчет она. — Хорошо. Я посмотрю. Я поворачиваюсь к остальным. — Я прошу вас только об одном, — мой голос звучит твёрже, чем я себя чувствую. — Не задавайте мне вопросов. Не пытайтесь вытянуть из меня то, что я не могу сказать. Смотрите. Молчите. И запоминайте. — А если у нас будут вопросы? Юлий. Я смотрю на него. Он не отводит взгляда. — Запоминай их, — говорю я. — Может быть, когда-нибудь я смогу на них ответить. Но не сейчас. — Это нечестно, — голос Розвелла. — Ты просишь нас смотреть, но не спрашивать. Ты просишь нас понимать, но не искать ответы. — Я прошу вас не пытаться вытянуть из меня ответы, — я поворачиваюсь к нему. — Потому что если вы попытаетесь... если кто-то из вас попытается... я умру. Или кто-то из вас умрёт. Или все мы. — Ты не знаешь этого наверняка. — Я знаю достаточно. Розвелл смотрит на меня. Его глаза сужаются. — Ты боишься. — Да. — Ты боишься, что мы узнаем правду. — Я боюсь, — я делаю шаг к нему. — Я боюсь, что вы узнаете правду и не сможете с ней жить. Я боюсь, что вы попытаетесь её изменить и сделаете только хуже. Я боюсь, что вы... — я замолкаю. — Я боюсь, что вы увидите меня таким, какой я есть, и отвернётесь. — Субару... — Но я всё равно прошу вас смотреть. Тишина. Розвелл смотрит на меня. Долго. Потом медленно кивает. — Хорошо, — говорит он. — Я буду смотреть. Я буду молчать. Но я не обещаю, что у меня не будет вопросов. — Это всё, о чём я прошу. Я поворачиваюсь к экрану. Надпись всё ещё горит. Чёрные буквы на белом фоне. Я смотрю на неё, и я чувствую, как сердце сжимается. — Покажи, — шепчу я. — Покажи им. Экран мерцает. Надпись исчезает. На её месте появляются новые слова. «Следующий акт: те, кто убивали тебя, не всегда были врагами». Тишина. Я слышу, как кто-то задерживает дыхание. Рем. Она стоит у стены. Лицо белое, как мел. Глаза широко раскрыты, губы дрожат. — Рем? — голос Эмилии. — Рем, что с тобой? — Ничего, — её голос срывается. — Ничего. Я просто... Она замолкает. Она смотрит на экран. И я вижу, как её руки сжимаются в кулаки. Я смотрю на неё. И я знаю, что она знает. Она знает, что будет дальше. Она подозревает, что в одной из петель она была... Она была убийцей? Ни за что. Экран загорается. Я чувствую, как пальцы впиваются в спинку кресла. — Покажи, — шепчу я. — Покажи им всё. Экран начинает показ. И я смотрю. Я смотрю на лица вокруг. На Фредерику, застывшую с подносом в руках, на Гарфиэля, который сжал кулаки так, что побелели костяшки. На Отто, который стоит в углу и смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать — страх? Понимание? Я смотрю на Анастасию, которая прикусила губу, и на Круш, чьи глаза сузились, как у хищника, почуявшего кровь. Я смотрю на Фелт, которая сжалась в кресле, и на Райнхарда, который стоит неподвижно, как статуя, но я вижу, как его рука лежит на рукояти меча. Я смотрю на Феликса, который смотрит на меня с профессиональной тревогой врача, готового броситься на помощь. Я смотрю на Эльзу, которая стоит в тени, и её губы кривятся в странной, почти понимающей улыбке. Я смотрю на всех них. И я знаю, что они увидят. Они увидят всё. Мои смерти. Мои провалы. Мои самые тёмные моменты. И я надеюсь, что они смогут это выдержать. Потому что я не уверен, что смогу. Экран начинает показ. И я смотрю.