Звон цепи

Экран снова оживает на том же месте: тёмный коридор особняка. Свечи догорают, тени пляшут на стенах, и запах воска смешивается с чем-то металлическим. Прошлый я стою босиком на холодном полу. Пальцы ног поджимаются от холода, но я не двигаюсь. Я смотрю в конец коридора, где фигура застыла в полумраке. Цепь свисает до пола. Звенит. — Рем? — мой голос срывается. Слишком громко для ночи. Слишком испуганно. Фигура не отвечает. Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Сердце колотится где-то в горле, и я чувствую, как ладони становятся влажными. — Рем, это я. Субару. Я... я не знаю, почему ты здесь. Но мы можем поговорить. Просто поговорить. Тишина. Цепь поднимается. В театре я чувствую, как пальцы Рем впиваются в мою руку. Она не смотрит на экран. Глаза закрыты, губы сжаты в белую линию. — Она не отвечает, — голос Беатрис звенит от ярости. — Она даже не даёт ему объясниться. Она просто... — Бетти, — я сжимаю её ладонь. — Тихо. — Но это нечестно! Он пытался говорить! Он... — Я знаю. На экране прошлый я поднимаю руки. Ладони раскрыты, пальцы дрожат. — Слушай, я не знаю, что случилось. Я не знаю, почему ты злишься. Но я не враг. Я клянусь, я не враг. Я просто хочу помочь. Эмилии. Тебе. Всем. Рем делает шаг вперёд. Свет свечи падает на её лицо. Глаза пустые. Лицо — маска решимости. Ни злости. Ни жестокости. Только холодная уверенность. — Ты пахнешь Ведьмой, — её голос ровный. Почти спокойный. — Ты пришёл в этот дом, и с тех пор всё пошло не так. — Я не понимаю. Что значит «пахну Ведьмой»? Я... — Ты не знаешь? — она наклоняет голову. — Или притворяешься? — Я правда не знаю! — мой голос срывается на крик. — Я проснулся в этом мире несколько дней назад. Я ничего не знаю ни о какой Ведьме. Я просто хочу... — Ложь. Слово падает, как камень в воду. — Я не лгу! — я делаю шаг назад. Спина упирается в стену. Холод камня просачивается сквозь рубашку. — Рем, пожалуйста. Я не знаю, что я сделал. Но я могу доказать. Я могу... — Чем? Она останавливается в трёх шагах от меня. Цепь в её руке блестит в свете свечей. — Чем ты докажешь, что ты не шпион Ведьмы? Не её посланник? Не тот, кто пришёл уничтожить этот дом? Я открываю рот. Закрываю. Нет ответа. В театре тишина становится плотной, как вода. Я смотрю на свои руки. Они не дрожат. Но внутри всё сжалось в тугой узел. — Я не знаю, — шепчет прошлый я. — Я не знаю, как доказать. Но я могу попробовать. Я могу... — Ты не можешь. — Рем... — Ты не можешь доказать, потому что ты виновен. — Я не... — Ты пахнешь Ведьмой. Ты пришёл из ниоткуда. Ты знаешь слишком много. Ты слишком быстро освоился. Ты слишком настойчиво пытаешься войти в доверие. Каждое слово — как удар. — И ты хочешь, чтобы я поверила, что ты не опасен? Прошлый я молчит. Я вижу, как моё лицо бледнеет. Как плечи опускаются. — Я не знаю, что сказать, — голос тихий. Почти неслышный. — Я не знаю, как убедить тебя. Но я клянусь, я не хочу никому зла. — Ты уже причинил зло. — Что? — Ты здесь. Ты уже здесь. Ты уже нарушил покой этого дома. — Я... — Ты принёс запах Ведьмы в особняк. Ты привлёк внимание. Ты сделал этот дом уязвимым. Прошлый я замираю. — Я не знал, — шепчу я. — Я не знал, что запах что-то значит. Я не знал, что он опасен. Я просто... — Незнание не оправдывает. Цепь поднимается выше. В театре Рем рядом со мной вздрагивает. Я чувствую, как её пальцы сжимают мою руку до боли. — Рем, — я поворачиваюсь к ней. — Дыши. — Я помню, — её голос — хриплый шёпот. — Я помню этот момент. Я стояла и смотрела на тебя. И я думала... Она замолкает. — Что ты думала? — спрашиваю я тихо. — Я думала: «Он умрёт, и всё будет хорошо. Особняк будет в безопасности. Эмилия-сама будет в безопасности. Рам будет в безопасности». — Рем... — Я думала, что убить тебя — это правильно. Она открывает глаза. Смотрит на экран, где прошлая она поднимает цепь для удара. — Я не видела в тебе человека, — говорит она. — Я видела только угрозу. На экране прошлый я делаю последнюю попытку. — Рем, пожалуйста. Дай мне шанс. Один шанс. Я уйду, если хочешь. Я покину особняк. Я больше никогда не вернусь. Только... — Ты не уйдёшь. — Я уйду. Я клянусь. Я... — Ты не уйдёшь, — повторяет она. — Потому что если ты уйдёшь, ты вернёшься с подкреплением. Ты приведёшь культ. Ты уничтожишь всё, что я люблю. — Нет! Я не... — Ты уже это сделал. Цепь свистит. Прошлый я уворачиваюсь. Металл врезается в стену рядом с моей головой, выбивая искры из камня. — Рем, прекрати! — я кричу, уклоняясь. — Пожалуйста! Я не хочу драться с тобой! — Тогда умри тихо. Второй удар. Я падаю на пол. Локоть врезается в камень, и боль вспышкой пронзает руку. — Рем, остановись! — мой голос срывается. — Я не враг! Я клянусь, я не враг! — Ты пахнешь Ведьмой. — Я не знаю, что это значит! — я отползаю назад. Пятки скользят по полу. — Я не знаю! Объясни мне! Пожалуйста! Рем замирает. На мгновение в её глазах мелькает что-то. Тень сомнения. Колебание. — Ты правда не знаешь? — спрашивает она тихо. — Нет! — я почти кричу. — Я не знаю! Я проснулся в этом мире несколько дней назад! Я ничего не знаю о Ведьмах, о запахах, о культе! Я просто хочу помочь! Рем смотрит на меня. Долго. Потом качает головой. — Даже если это правда, — говорит она медленно, — ты всё равно опасен. Ты пришёл из ниоткуда. Ты несёшь запах Ведьмы. Ты слишком много знаешь. Ты слишком быстро учишься. — Я... — И если ты не шпион, — она поднимает цепь, — то ты проклят. Ты отмечен Ведьмой. И пока ты жив, она может найти тебя. Может найти нас. — Рем... — Прости. Цепь опускается. Удар приходится в бок. Я слышу хруст собственных рёбер. Боль — белая, горячая — взрывается внутри, и мир на мгновение темнеет. Я падаю. Спина врезается в пол. Я смотрю в потолок, где тени пляшут в свете свечей, и не могу дышать. — Почему? — шепчу я. Рем стоит надо мной. Цепь в её руке блестит. — Потому что я должна защитить этот дом, — говорит она. — Потому что я не могу рисковать. Потому что ты — угроза, которую я не могу позволить себе игнорировать. — Я не... — Ты можешь не знать. Ты можешь не понимать. Но это не меняет того, кто ты есть. Она заносит цепь для последнего удара. И в этот момент я понимаю. Она не остановится. Не потому что она жестокая. Не потому что она ненавидит меня. А потому что она уверена. Она уверена, что убить меня — правильно. Что это защитит Эмилию. Защитит Рам. Защитит особняк. Она не видит во мне человека. Она видит только угрозу. И это больнее, чем сломанные рёбра. — Я не хотел, — шепчу я. — Я не хотел быть угрозой. Я просто хотел... Цепь опускается. Темнота. В театре тишина. Экран гаснет. Чёрный. Пустой. Я сижу неподвижно. Руки сжаты в кулаки. Ногти впиваются в ладони, но я не чувствую боли. Рядом со мной Рем застыла. Она не плачет. Не дрожит. Она просто сидит, уставившись в пустой экран, и я не знаю, что она видит. — Я хотела защитить дом, — говорит она тихо. — Я выбрала смерть человека, который не понимал своей вины. — Рем... — Я не прошу прощения, — она поднимает голову. Смотрит на меня. В её глазах — слёзы, но голос ровный. — Я не имею права просить прощения. Я просто хочу, чтобы ты знал. — Что? — Что тогда я правда думала, что это правильно. Я не была злой. Я была... испуганной. И уверенной. Я сжимаю её руку. — Я знаю. — Ты не должен меня прощать. — Я и не прощаю, — говорю я тихо. — Пока. Рем смотрит на меня. — Но я не обвиняю тебя, — добавляю я. — Я помню боль. Я помню страх. Но я помню и то, что ты сделала потом. Ты спасла меня. Ты поверила мне. Ты стала... Я замолкаю. — Ты стала важной, — заканчиваю я. — Для меня. Рем молчит. Потом медленно кивает. — Этого достаточно, — шепчет она. Беатрис вскакивает с места. — Хватит! — её голос звенит от ярости. — Зачем вы показываете это снова? Зачем заставляете его смотреть собственную смерть? Она поворачивается к пустому экрану. — Ты! Кто бы ты ни был! Зачем ты мучаешь его? Он уже пережил это! Он уже заплатил за это! Зачем... — Бетти. Я встаю. Подхожу к ней. Кладу руку на плечо. — Бетти, всё в порядке. — Нет, не в порядке! — она оборачивается. Глаза горят. — Ты умер! Она убила тебя! И ты сидишь здесь и говоришь, что всё в порядке? — Я не говорил, что всё в порядке, — я смотрю на неё. — Я сказал, что я не обвиняю её. — Это одно и то же! — Нет, — качаю головой. — Это не одно и то же. Я помню боль. Я помню страх. Я помню, как смотрел на неё и не понимал, почему она ненавидит меня. Это не исчезнет, Бетти. Это останется со мной. — Тогда почему... — Потому что она тоже помнит, — я поворачиваюсь к Рем. — Она помнит, что сделала. И она носит это внутри. Каждый день. Беатрис смотрит на меня. Потом на Рем. Потом снова на меня. — Я ненавижу этот театр, — говорит она тихо. — Я ненавижу то, что он показывает. — Я тоже, — я сжимаю её плечо. — Но мы не можем остановить это. — Я знаю. Она садится обратно. Сжимает кулаки. Смотрит на экран. Рем рядом со мной не двигается. Она сидит, опустив голову, и я вижу, как её плечи дрожат. Я сажусь рядом. Беру её за руку. Мы молчим. В театре тишина становится густой, как смола. Я чувствую взгляды остальных — Эмилии, Рам, Розвелла, Юлия — но не поворачиваюсь. — Я не знаю, что будет дальше, — говорю я тихо. — Я не знаю, что ещё покажет этот театр. Но я знаю одно. Рем поднимает голову. — Что? — шепчет она. — Ты — не только это, — я смотрю ей в глаза. — Ты — не только та, кто убила меня в коридоре. Ты — та, кто спасла меня потом. Ты — та, кто поверила мне. Ты — та, кто стала... Я замолкаю. — Ты — важная, — говорю я. — Для меня. Для всех. Рем смотрит на меня. В её глазах — слёзы. И она медленно кивает. Экран остаётся чёрным. Тишина затягивается, и я знаю, что это не конец. Но на мгновение — только на мгновение — я позволяю себе просто сидеть. Держать её за руку. И ничего не говорить.