Запах Ведьмы

Экран чёрный. Ни изображений, ни звука — только темнота, густая и липкая, как смола. Я сжимаю руку Рем, чувствуя, как её пальцы дрожат в моей ладони. Она не отстраняется. Не говорит ни слова. Просто сидит, уставившись в пустоту перед собой, и я не знаю, что она видит. Потом приходит запах. Сначала — едва уловимо, как воспоминание о чём-то, что я уже обонял раньше. Дым. Горелое дерево. Что-то сладковатое, приторное — запах крови, смешанной с пеплом. Я морщусь, пытаясь понять, откуда он идёт, но источник не находится. Запах просто есть — везде, в воздухе, в моих лёгких, в ткани одежды. Рем вздрагивает первой. Её пальцы сжимаются до хруста, ногти впиваются в мою кожу, но я не отдёргиваю руку. Она дышит часто, поверхностно, будто пытается не вдыхать слишком глубоко. Будто боится, что каждый глоток воздуха принесёт ей что-то необратимое. — Вот так, — говорит Рам. Голос сухой, ровный, без тени удивления. Она сидит слева от Рем, скрестив руки на груди — поза, которую я научился распознавать как защитную, хотя внешне она выглядит как вызов. — Театр решил быть особенно невежливым. Будто мы не знали, что он покажет. — Рам... — начинаю я, но она обрывает меня взглядом. Коротким, острым, как лезвие. — Не трать слова, Субару. Ты ещё не понял? Этот театр не спрашивает разрешения. Он показывает то, что считает нужным. А мы — зрители, у которых нет права выбора. Она отворачивается, но я успеваю заметить, как её пальцы сжимаются на предплечье. Костяшки белеют. Экран вспыхивает. Не постепенно, не мягко — резко, будто кто-то выстрелил светом в лицо. Я жмурюсь, но уже через секунду вижу: ночь. Деревянные дома, объятые пламенем. Крики — не человеческие, не звериные, а что-то среднее, разрывающее тишину на части. Топот ног по грязи и камням. Я не понимаю, что вижу, пока не замечаю фигуры. Маленькие. Две. Они бегут, пригибаясь к земле, прячась за развалинами того, что когда-то было домом. У одной из них рог — целый, острый, блестящий в свете пожара. У второй — обломок, торчащий из головы, как сломанное копьё. Рем. Рам. Молодые. Настолько молодые, что у меня перехватывает дыхание. — Не смотри, — шепчет Рем рядом со мной. Голос срывается, ломается на середине слова. — Пожалуйста. Не смотри на это. Но я не могу отвести взгляд. Экран показывает всё: как они забиваются в угол между обгоревшими балками, как Рем — та, что с целым рогом — зажимает рот рукой, боясь дышать. Глаза широко раскрыты, в них отражается пламя. Рам рядом с ней — без рога, с окровавленным лицом — сжимает её плечо и молчит. Не утешает. Не шепчет, что всё будет хорошо. Просто держит, как единственную опору в мире, который рушится. На заднем плане — фигуры в тёмных мантиях. Они движутся медленно, методично. Разбрасывают факелы, проверяют тела, переворачивают обломки. Один из них останавливается в нескольких шагах от укрытия сестёр. Поднимает голову. Нюхает воздух — я вижу, как расширяются его ноздри, как искривляются губы в улыбке. — Здесь разит Ведьмой, — шипит он. Голос скрипучий, как ржавый металл. — Обыщите всё. Никто не должен уйти. Рем замирает. На экране — та, молодая, с целым рогом — замирает так же, как замирает сейчас рядом со мной. Абсолютно. Без движения, без дыхания, без мысли. Только осознание, медленно заполняющее её глаза. Запах. Запах Ведьмы. Это он привлёк их. Это он убил её деревню. Это он — метка, приговор, который нельзя смыть. Экран гаснет. Резко, как и загорелся. Чёрный. Тишина. Я моргаю, пытаясь прогнать остаточное изображение из глаз, но оно въелось в сетчатку: лица тех девочек, страх в их глазах, и тот миг, когда запах перестал быть просто запахом. Рем тяжело дышит. Она прячет лицо в ладонях, сгибается, будто её сейчас вырвет. Я не знаю, что делать. Протягиваю руку, касаюсь её плеча — и она вздрагивает, отшатывается, будто моё прикосновение жжётся. — Не надо, — выдыхает она. — Пожалуйста. Не надо. Я убираю руку. Рам встаёт. Движение плавное, почти грациозное — она всегда двигается так, будто мир вокруг неё замедляется. Подходит к Рем сзади. Смотрит на неё сверху вниз, и я не вижу её лица, только линию спины — прямую, жёсткую, как стальной прут. — Прекрати трястись, — говорит она холодно. — Ты запачкаешь кресло потом и слезами. Или хочешь, чтобы он подумал, что ты раскаиваешься только поэтому? Она кивает в мою сторону. Один короткий, резкий жест головой. Рем не отвечает. Просто сидит, сгорбившись, спрятав лицо в ладонях. Рам поворачивается ко мне. Её глаза — розовые, такие же, как у Рем, но с другим выражением. В них нет слёз. Нет боли. Только сухая, колючая настороженность, как у кошки, которая не уверена, стоит ли доверять человеку, протянувшему руку. — А ты не смотри так пристально, — говорит она. Голос ровный, но я слышу в нём что-то странное. Почти усмешку. — У неё уже есть хозяин — её чувство вины. Не нужно добавлять себя в коллекцию. Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Рам смотрит на меня ещё секунду — долгую, тягучую — потом отворачивается и садится обратно на своё место. Не рядом с Рем. Не обнимает её. Просто садится, скрещивает руки на груди и смотрит на потухший экран, будто ничего не произошло. Но я вижу. Она села так, чтобы быть между Рем и остальными. Между ней и мной. Между ней и театром. Маленький барьер из холодных слов и прямой спины. Рем поднимает голову. Её глаза воспалены, красные, но она не плачет. Она смотрит на меня — прямо, не отводя взгляда, и в этом взгляде нет ничего, кроме горькой, обнажённой правды. — Ты видел, — говорит она тихо. — Вот почему я ненавидела этот запах. Я киваю. Медленно. — Он был не просто меткой, — продолжает она. — Он был убийцей. Он пришёл в мою деревню в мантиях и с факелами. Он сжёг моих родителей. Он забрал рог моей сестры. И когда я почувствовала его на тебе... Она замолкает. Сглатывает. Пальцы сжимаются в кулаки на коленях. — Я не могла думать. Только действовать. Я не оправдываюсь — я признаю: страх сделал меня жестокой. Я увидела в тебе не человека, а угрозу. И я решила убить её, пока она не убила меня. Тишина. Я слышу, как бьётся моё сердце. Гулко, тяжело, где-то в горле. Я помню эту боль. Сломанные рёбра. Цепь, врезающаяся в тело. Тьма, накрывающая сознание. Я помню каждую секунду той смерти — и сейчас, глядя на неё, я чувствую, как воспоминание отдаётся в мышцах дрожью. Но я вижу и другое. Я вижу девочку, которая зажимает рот рукой, боясь дышать. Я вижу, как запах становится для неё приговором. Я вижу, как она выбирает — убить или быть убитой — и как этот выбор ломает её изнутри. Я сжимаю кулаки. — Я понимаю, почему ты боялась, — говорю я тихо. Голос хриплый, будто я не говорил несколько часов. — Правда понимаю. Я видел, что сделал с тобой этот страх. Я видел, как он превратил тебя в того, кем ты не хотела быть. Рем смотрит на меня. — Но это не отменяет того, что мне было больно, — продолжаю я. — Я помню, как твоя цепь ломала мои рёбра. Я помню, как я смотрел на тебя и не понимал, за что. Я помню, как умирал, думая, что я сделал не так. Она отводит взгляд. — И я не прощаю тебя, — говорю я. — Пока. Тишина становится гуще. — Но я хочу понять, — добавляю я. — Я хочу понять, как мне спасти тебя от этого страха. Потому что я не хочу, чтобы ты снова стала той, кто убивает первой. Рем поднимает голову. В её глазах — слёзы. Не текут, не капают — просто стоят, наполняя взгляд чем-то тёплым и болезненным одновременно. — Ты не должен, — шепчет она. — Ты не должен спасать меня. Я убила тебя. — Знаю, — я смотрю на неё. — Но ты также спасла меня. Ты поверила мне. Ты стала важной. Я протягиваю руку. Не беру её ладонь, не сжимаю — просто кладу свою раскрытую ладонь рядом с её, на подлокотник кресла. Предложение. Не требование. Рем смотрит на мою руку. Долго. Потом медленно, очень медленно, кладёт свою поверх. Пальцы холодные. Дрожат. — Этого достаточно, — шепчет она. — Пока. Рам рядом не говорит ни слова. Но я чувствую её взгляд — острый, изучающий, будто она решает, стоит ли доверять моему жесту. Потом она отворачивается. — Не делайте из этого драму, — бросает она сухо. — У нас ещё несколько актов впереди. Я почти улыбаюсь. Экран остаётся чёрным. Но я знаю — это ненадолго. Театр ещё не закончил. Он покажет больше. Он покажет всё. Я сжимаю пальцы Рем. И жду. В тишине я слышу, как Рем делает глубокий вдох — первый ровный за последние минуты. Её плечи опускаются, напряжение стекает с них, как вода. Она не смотрит на меня, но её пальцы чуть сжимаются в ответ — едва ощутимо, будто проверяя, что я всё ещё здесь. — Ты не должен был это видеть, — говорит она тихо. — Никто не должен был. — Может быть, — отвечаю я. — Но теперь я вижу. И это не уйдёт. Она молчит. Потом кивает — один раз, коротко. Рам качает головой, не поворачиваясь. — Сентиментальность, — бормочет она. — От неё только слабость. Но я слышу, как её голос чуть смягчается на последнем слове. Или мне кажется. Экран всё ещё чёрен. Воздух всё ещё пахнет дымом и пеплом, но теперь я знаю, что это за запах. И я знаю, что он значит для неё. Я не отпускаю её руку.