Петля без сна

Экран вспыхивает белым утренним светом. Я сижу на кровати в комнате особняка. Простыни пахнут лавандой и воском. Солнце пробивается сквозь щели в шторах, ложится золотыми полосами на пол. Всё на месте. Стол, стул, зеркало, пустая ваза на подоконнике. Я жив. Я смотрю на свои ладони. Кожа чистая, без царапин, без крови, без той серой мертвенной бледности, что поднималась от пальцев к запястью. Я сжимаю их в кулаки. Разжимаю. Снова сжимаю. Пальцы дрожат. — Отлично, — говорю я вслух. Голос хриплый, будто я не пил неделю. — Просто отлично. Новая петля, новый день, новые возможности не облажаться. Я смеюсь. Коротко. Сухо. В театре кто-то выдыхает — резко, будто его ударили. Я не оборачиваюсь. Смотрю на свои руки. На чистое запястье. На пульс, который бьётся под кожей — быстро, неровно, панически. Я считаю удары. Раз. Два. Три. Четыре. Дыхание перехватывает. Я считаю снова. Снова. — Спокойно, — шепчу я. — Ты жив. Ты в порядке. У тебя есть время. Я встаю. Ноги подкашиваются, и я хватаюсь за край кровати. Стою, покачиваясь, чувствуя, как комната плывёт перед глазами. Сколько я не спал? В прошлой петле я умер во сне. Закрыл глаза и не открыл. Проклятие сожрало меня изнутри, пока я видел сны. Я больше не хочу спать. Я подхожу к зеркалу. Смотрю на своё отражение. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы всклокочены. Я пытаюсь улыбнуться. Улыбка выходит кривой, неестественной. — Бодро, — говорю я отражению. — Бодро и оптимистично. Ты справишься. Ты всегда справляешься. Отражение молчит. Глаза у него затравленные. Я отворачиваюсь. В театре тишина. Я чувствую взгляды — тяжёлые, липкие, как смола. Беатрис сидит в кресле, вцепившись в подлокотники. Её пальцы побелели. Она смотрит на экран, и в её взгляде — не боль, а ярость. — Он опять улыбается, — шепчет она. — Он опять притворяется. Рядом со мной Рем замирает. Её пальцы сжимают мою руку, но хватка слабеет. Она смотрит на экран, и я вижу, как её глаза тускнеют. — Субару-кун, — говорит она тихо. — Ты не должен умирать. Я смотрю на неё. В её глазах — слёзы, которые она не позволяет упасть. — Я не умру, — говорю я, и слова звучат пусто. Она качает головой. — Ты не знаешь. На экране я стою у зеркала, поправляя рубашку. Пальцы дрожат, и я сжимаю их в кулак, чтобы успокоить. — Завтрак, — говорю я вслух. — Сначала завтрак. Потом работа. Потом план. Я выхожу из комнаты. Коридор залит утренним светом. Свечи догорают, тени пляшут на стенах. Я иду к лестнице, считая шаги. Один. Два. Три. Пульс стучит в висках. Я проверяю дыхание — вдох, выдох, вдох, выдох. Всё работает. Пока работает. В театре Беатрис вскакивает с кресла. — Он проверяет себя, — её голос срывается. — Он считает шаги. Он боится, что сердце остановится. Она смотрит на экран, и в её взгляде — отчаяние. — Я не могу до него дотянуться. На экране я спускаюсь по лестнице. Внизу пахнет хлебом и травами. Голоса — Рам и Рем, переговаривающиеся на кухне. Я вхожу в столовую. Рам стоит у стола, расставляя тарелки. Она поднимает голову, смотрит на меня. В её взгляде — колкость, смешанная с чем-то тёплым. С чем-то, что она пытается скрыть. — Бару, — говорит она. — Ты выглядишь так, будто тебя уже пережевали и выплюнули. Я улыбаюсь. Широко. Показно. — Спасибо, Рам. Ты всегда умеешь поднять настроение. Она прищуривается. Смотрит на меня дольше, чем нужно. — Ты бледный, — говорит она. — И руки дрожат. Я прячу руки за спину. — Просто не выспался. Кошмары. — Кошмары, — повторяет она. Голос сухой, как потрескавшаяся земля. — Ты выглядишь так, будто не спал неделю. Я смеюсь. Коротко. Напряжённо. — Я в порядке. Серьёзно. Всё под контролем. Рам молчит. Смотрит на меня. В её взгляде — колкость, смешанная с чем-то тёплым. С чем-то, что она пытается скрыть. — Бару, — говорит она, и голос звучит резко. — Ты идиот. Я улыбаюсь. — Знаю. В театре Рам сидит в кресле, скрестив руки. Она смотрит на экран, и в её взгляде — смущение. Она пытается это скрыть. — Он думает, что мы не видим, — говорит она. — Что мы не замечаем. Она замолкает. Смотрит на свои руки. Я замечаю, как её пальцы дрожат. — Но мы видим. Рядом со мной Рем замирает. Её пальцы всё ещё сжимают мою руку, но хватка слабеет. Она смотрит на экран, и я вижу, как её глаза тускнеют. — Он не спит, — шепчет она. — Он боится лечь и не проснуться. Я смотрю на неё. В её глазах — слёзы, которые она не позволяет упасть. — Я здесь, — говорю я. — Я жив. Она качает головой. — Но ты умрёшь снова? Я молчу. На экране я сижу за столом, ковыряя хлеб. Рем ставит передо мной тарелку с супом. Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. — Субару-кун, — говорит она. — Ты не ешь. — Я ем. Я беру ложку. Подношу ко рту. Глотаю. Суп горячий, но я не чувствую вкуса. Рем садится напротив. Смотрит на меня. В её взгляде — недоверие, смешанное с тревогой. — Ты странно себя ведёшь, — говорит она. — С утра. — Просто не выспался. — Ты врёшь. Я замираю. Ложка застывает в воздухе. — Я не вру. — Ты врёшь, — повторяет она. — Я чувствую запах Ведьмы. Он сильнее, чем обычно. Я опускаю ложку. Смотрю в тарелку. Бульон рябит, отражая моё лицо — бледное, затравленное. — Это ничего не значит, — говорю я. — Запах Ведьмы — это просто... часть меня. — Часть тебя, — повторяет она. Голос холодный. — Ты говоришь так, будто это нормально. Я поднимаю голову. Смотрю на неё. В её глазах — недоверие, смешанное с злобой. — Рем, — говорю я. — Я справлюсь. Она молчит. Смотрит на меня. — Ты говоришь это, — говорит она тихо. — И каждый раз ты умираешь. В театре тишина. Рем сидит рядом со мной, сжимая мою руку. Она смотрит на экран, и я вижу, как её глаза тускнеют. — Он обещает, — шепчет она. — Он всегда обещает. Я смотрю на неё. В её глазах — слёзы, которые она не позволяет упасть. — Рем, — говорю я. — Я здесь. Она качает головой. — Но ты уйдёшь. Ты всегда уходишь. Я молчу. Потому что она права. На экране я доедаю суп. Встаю из-за стола. Рам смотрит на меня, скрестив руки. — Куда ты? — спрашивает она. — Работать. Нужно проверить запасы, помочь на кухне, может, сходить в деревню. — В деревню? — её голос звучит резко. — Зачем? — Продукты. Или просто проветриться. Она прищуривается. Смотрит на меня дольше, чем нужно. — Бару, — говорит она. — Ты что-то задумал. Я улыбаюсь. Широко. Показно. — Я всегда что-то задумываю. Это часть моего обаяния. Она не улыбается. — Ты идиот, — говорит она. — Знаю. Я выхожу из столовой. В театре Беатрис вскакивает с кресла. — Он идёт в деревню, — её голос дрожит. — Он идёт туда, где умер. Она смотрит на экран, и в её взгляде — отчаяние. — Он опять использует себя как приманку. На экране я иду по коридору. Считаю шаги. Проверяю пульс. Дыхание — вдох, выдох, вдох, выдох. Всё работает. Пока работает. Я захожу в свою комнату. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится в груди. — Спокойно, — шепчу я. — У тебя есть время. Ты найдёшь источник. Ты остановишь проклятие. Я смотрю на свои руки. Они всё ещё дрожат. — Ты справишься, — говорю я. — Ты всегда справляешься. Голос звучит пусто. В театре Беатрис стоит, вцепившись в подлокотники. Она смотрит на экран, и в её взгляде — ярость. — Он говорит это сам себе, — шепчет она. — Он пытается убедить себя, что всё будет хорошо. Она замолкает. Сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Но он не верит. На экране я достаю из шкафа тёплую куртку. Одеваюсь. Проверяю карманы — пусто. Нож? Нет. Я не беру оружие. Я выхожу из комнаты. Вечер опускается на особняк быстро. Солнце садится за горизонт, тени вытягиваются, становятся длинными и тонкими. Я стою у окна в коридоре, смотрю на деревню вдали. Огни зажигаются один за другим. Я считаю их. Раз. Два. Три. В театре тишина. Я чувствую взгляды — тяжёлые, липкие, как смола. Беатрис сидит в кресле, вцепившись в подлокотники. Её пальцы побелели. Она смотрит на экран, и в её взгляде — не боль, а ярость. — Он уходит, — шепчет она. — Он уходит один. Рядом со мной Рем замирает. Её пальцы сжимают мою руку, но хватка слабеет. Она смотрит на экран, и я вижу, как её глаза тускнеют. — Субару-кун, — говорит она тихо. — Ты не должен уходить. Я смотрю на неё. В её глазах — слёзы, которые она не позволяет упасть. — Я должен, — говорю я. Она качает головой. — Ты не знаешь. На экране я спускаюсь по лестнице. Внизу тихо — все разошлись по комнатам. Я крадусь к выходу, стараясь ступать бесшумно. Ручка двери холодная. Я поворачиваю её. Дверь открывается, впуская ночной воздух — прохладный, пахнущий травой и землёй. Я выхожу. В театре Беатрис вскакивает с кресла. — Нет, — её голос срывается. — Нет! Останови его! Кто-нибудь, остановите его! Она бьёт кулаком по подлокотнику. Снова. Снова. — Он уходит умирать! На экране я иду по дороге от особняка к деревне. Темнота сгущается, луна прячется за облаками. Я считаю шаги. Проверяю пульс. Дыхание — вдох, выдох, вдох, выдох. Всё работает. Пока работает. Я смотрю на небо. Звёзды горят ярко и холодно. Я думаю о том, что в прошлой петле я умер во сне. Закрыл глаза и не открыл. Я больше не хочу спать. В театре тишина. Рем стоит у окна в комнате особняка, смотрит на дорогу. Её лицо холодное, глаза пустые. Она видит меня. На экране я иду по дороге, не оборачиваясь. Я не знаю, что она смотрит. Я не знаю, что она уже все решила. Рем стоит у окна, провожая взглядом уходящую фигуру Субару. Лицо становится холодным, она сжимает подоконник. Она пойдёт за ним. Она пойдет на охоту. И она поймает его.