Ночь без завтра

Экран загорается. Я стою у окна в ночном коридоре. Свечи догорают, тени пляшут на стенах, и я смотрю на звёзды, которые горят ярко и холодно. Пальцы левой руки подрагивают. Я сжимаю их в кулак, но они не слушаются — кожа серая, мёртвая, и я прячу руку в карман, чтобы не видеть. — Завтра будет лучше, — говорю я вслух. Голос звучит хрипло. Я кашляю, прижимая ладонь ко рту, и чувствую на губах что-то тёплое и солёное. Смотрю на пальцы — на них кровь. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете свечей. — Просто устал, — шепчу я. — Просто переутомился. В театре тишина. Я чувствую, как Рем сжимает мою руку, но не смотрю на неё. Смотрю на экран. На себя. Я отворачиваюсь от окна и иду по коридору. Каждый шаг даётся с трудом — ноги подкашиваются, стены плывут перед глазами. Я хватаюсь за перила лестницы, чувствуя, как холод дерева впивается в ладони. Дыхание тяжёлое, с хрипом. Я останавливаюсь на лестничной площадке. Слышу голоса — Рем и Рам о чём-то говорят на кухне. Я не разбираю слов. Только звуки. Только тепло. Я не могу спуститься к ним. Не могу, чтобы они увидели меня таким. Я поворачиваю в боковой коридор. Там темно — свечи погасли, и только лунный свет пробивается сквозь пыльные окна. Я иду, прижимаясь к стене, чувствуя, как холод камня проникает сквозь рубашку. Нахожу нишу. Маленькую, тёмную, где свалены старые ящики и пыльные ткани. Я забираюсь туда, сажусь на пол, прижимаясь спиной к стене. В темноте я слышу только своё дыхание — хриплое, прерывистое. Смотрю на свою руку. Следы укуса почернели. Кожа вокруг них — серая, мёртвая. Я провожу пальцами по чёрным точкам, и боль пронзает руку до локтя. Я кусаю губу, чтобы не закричать. — Это ерунда, — шепчу я. — Просто страшно. Завтра станет лучше. Но рука не слушается. Она висит плетью, и я сжимаю её здоровой рукой, пытаясь заставить пальцы двигаться. Ничего. Только боль, тупая и пульсирующая. Страх поднимается изнутри — липкий, холодный. Я чувствую, как он сжимает горло, как сердце начинает биться быстрее, как дыхание становится рваным. — Нет, — шепчу я. — Нет, нет, нет. Я вцепляюсь ногтями в предплечье. Провожу по коже, оставляя красные полосы. Боль резкая, острая, и на мгновение страх отступает. Я делаю это снова. Сильнее. Кожа лопается, выступает кровь, и я смотрю на неё, чувствуя, как мир вокруг становится чуть более реальным. Я контролирую это. Я контролирую боль. Я контролирую. В театре тишина разрывается. — Нет, — голос Беатрис срывается. — Нет, нет, нет. Я смотрю на неё. Она стоит, сжимая подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Её глаза широко раскрыты, и я вижу в них ужас — не просто страх, а понимание, которое приходит слишком поздно. — Это не первая рана, — шепчет она. — Смотрите. Смотрите на его руки. Экран приближается. Я вижу свои руки — не только свежие царапины, но и старые шрамы. Тонкие белые линии на запястьях, на предплечьях, на ладонях. Некоторые зажили, некоторые ещё розовые. — Он всегда так делал, — голос Беатрис дрожит. — Между смертями. Когда никто не видел. Он царапал себя, чтобы не сойти с ума. Рядом со мной Рем замирает. Её пальцы всё ещё сжимают мою руку, но хватка слабеет. Я чувствую, как её тело напрягается, как дыхание становится прерывистым. — Он прятал это, — говорит она тихо. — Он всегда прятал. Я смотрю на неё. В её глазах — слёзы, которые она не позволяет упасть. — Рем... — Ты не говорил мне, — её голос срывается. — Ты был рядом со мной, и ты царапал себя, когда я не видела. Ты боялся, и ты прятал это. Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Что я могу сказать? Что я не хотел её беспокоить? Что я справлялся сам? Рам стоит рядом, скрестив руки. Она смотрит на экран, и в её взгляде — колкость, привычная, знакомая. Она открывает рот, чтобы сказать что-то резкое, но её голос обрывается. — Бару, ты... Она замолкает. Смотрит на свои руки. Я замечаю, как её пальцы дрожат. — Это слишком, — шепчет она. — Даже для тебя. На экране я сижу в нише, царапая предплечье. Кровь течёт по руке, капает на пол, и я смотрю на неё, чувствуя, как боль успокаивает. Я делаю это снова. И снова. Кожа разрывается под ногтями, и я не могу остановиться. — Прекрати, — шепчет Беатрис в театре. — Прекрати, пожалуйста. Но на экране я не слышу. Я продолжаю. Время тянется. Я сижу в нише, сжимая окровавленное предплечье, и слушаю, как стучит сердце. Глухо. Медленно. Словно через вату. Я пытаюсь встать, но ноги не держат. Приходится ждать, пока головокружение отпустит. Я смотрю на свою руку. Царапины глубокие, кожа разорвана, кровь запеклась на пальцах. Я чувствую стыд — липкий, горячий, поднимающийся изнутри. — Идиот, — шепчу я. — Ты идиот. Я вытираю руку о штаны, пытаясь скрыть следы. Ткань темнеет от крови, и я прячу руку в карман, чтобы не видеть. Я встаю, хватаясь за стену. Ноги подкашиваются, но я держусь. Иду по коридору, прижимаясь к стене, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках. Я добираюсь до своей комнаты. Дверь скрипит, когда я открываю её. В комнате темно — только лунный свет пробивается сквозь шторы. Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, чувствуя, как ноги подкашиваются. Я падаю на кровать. Матрас мягкий, и я проваливаюсь в него, чувствуя, как усталость накрывает волной. Я смотрю в потолок. Тени пляшут от луны. — Завтра будет лучше, — говорю я вслух. Голос звучит пусто. Я закрываю глаза. В театре тишина. Беатрис стоит, вцепившись в подлокотники, и смотрит на экран. Её губы дрожат. — Он думает, что завтра встанет, — шепчет она. — Он планирует, как будто у него есть завтра. Рядом со мной Рем замирает. Её пальцы сжимают мою руку, но хватка слабеет. — Субару-кун, — говорит она тихо. — Ты не должен умирать. Я смотрю на неё. В её глазах — слёзы, которые она не позволяет упасть. — Я не умру, — говорю я, и слова звучат пусто. Она качает головой. — Ты не знаешь. На экране я лежу на кровати, глядя в потолок. Дыхание тяжёлое, прерывистое. Я чувствую, как холод поднимается изнутри, как пальцы немеют, как сердце бьётся всё медленнее. — Завтра будет лучше, — шепчу я. Я закрываю глаза. В театре тишина. Беатрис вскакивает с кресла. — Нет, — её голос срывается. — Нет! Вставай! Вставай, ты, идиот! Она бьёт кулаком по подлокотнику. Снова. Снова. — Ты не можешь умереть во сне! Ты не можешь просто... просто лечь и умереть! На экране я не двигаюсь. Дыхание становится тише. Реже. — Проклятие, — голос Беатрис дрожит. — Это проклятие. Оно убивает его. Медленно. Неуклонно. Она смотрит на экран, и я вижу, как её глаза наполняются слезами. Она не позволяет им упасть. — Я не могу вытащить его, — шепчет она. — Я не могу до него дотянуться. Рядом со мной Рем замирает. Её пальцы сжимают мою руку, и я чувствую, как они дрожат. — Субару-кун, — говорит она тихо. — Ты не должен умирать. Я смотрю на неё. В её глазах — слёзы, которые она не позволяет упасть. — Я не умру, — говорю я, и слова звучат пусто. Она качает головой. — Ты не знаешь. На экране я лежу неподвижно. Дыхание останавливается. Грудь перестаёт вздыматься. Тишина. В театре тишина. Беатрис стоит, вцепившись в подлокотники, и смотрит на экран. Её губы дрожат. — Он умер, — шепчет она. — Он просто... лёг и умер. Рядом со мной Рем замирает. Её пальцы всё ещё сжимают мою руку, но хватка слабеет. Она смотрит на экран, и я вижу, как её глаза тускнеют. — Он не проснулся, — говорит она тихо. — Он не попрощался. Он просто... ушёл. Рам стоит в стороне, скрестив руки. Она смотрит на экран, и в её взгляде — колкость, смешанная с чем-то тёплым. С чем-то, что она пытается скрыть. — Бару, — говорит она, и голос звучит резко. — Ты умудряешься умирать даже во сне. Она замолкает. Смотрит на свои руки. Я замечаю, как её пальцы дрожат. — Ты идиот, — шепчет она. Экран темнеет. В театре тишина. Только сдавленный всхлип Рем разрывает тишину. Она прижимается ко мне, пряча лицо в моём плече, и я чувствую, как её тело дрожит. — Ты не должен умирать, — шепчет она. — Ты не должен. Я обнимаю её, чувствуя, как её слёзы впитываются в мою рубашку. — Я здесь, — говорю я. — Я жив. Она поднимает голову. Смотрит на меня, и в её глазах — боль, смешанная с облегчением. — Но ты умрёшь снова, — говорит она тихо. — Ты всегда умираешь. Я смотрю на неё. В её глазах — слёзы, которые она не позволяет упасть. — Я не знаю, — говорю я. — Но я попробую не умирать. Она качает головой. — Ты не можешь обещать. Я молчу. Потому что она права. Экран остаётся тёмным. В театре тишина. Только сдавленный всхлип Рем разрывает тишину. И я сижу, обнимая её, и смотрю в темноту, думая о том, что завтра будет новый день. Но в театре никто не верит. Я чувствую, как Рем вздрагивает всем телом, и её пальцы впиваются в мою рубашку, словно она пытается удержать меня здесь, в этом кресле, в этом моменте. Её дыхание — горячее и прерывистое — обжигает мою шею, и я слышу, как она шепчет что-то неразборчивое, молитву или проклятие, обращённое к миру, который забирает меня снова и снова. Беатрис всё ещё стоит, вцепившись в подлокотники. Её пальцы побелели, и я вижу, как дрожит её нижняя губа. Она смотрит на тёмный экран, и в её взгляде — не просто горе, а ярость. Ярость на себя, на экран, на меня. — Если бы я могла, — шепчет она, и голос её срывается. — Если бы я могла дотянуться до тебя, я бы вырвала тебя оттуда. Я бы заставила тебя остановиться. Она замолкает. Сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Но я не могу. Рам стоит в стороне, скрестив руки. Она смотрит на тёмный экран, и в её взгляде — колкость, смешанная с чем-то тёплым. С чем-то, что она пытается скрыть. Она открывает рот, чтобы сказать что-то резкое, но её голос обрывается. — Бару, — говорит она, и голос звучит резко. — Ты умудряешься умирать даже во сне. Она замолкает. Смотрит на свои руки. Я замечаю, как её пальцы дрожат. — Ты идиот, — шепчет она. Экран остаётся тёмным. В театре тишина. Только сдавленный всхлип Рем разрывает тишину. И я сижу, обнимая её, и смотрю в темноту, думая о том, что завтра будет новый день. Но в театре никто не верит.