Охота в темноте

Ночь давит на плечи. Я считаю шаги. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Гравий хрустит под подошвами, звук разлетается в тишине, слишком громкий, слишком заметный. Я сжимаю пальцы в кармане, считаю дальше. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Сердце колотится где-то в горле. Я прижимаю ладонь к груди, считаю удары. Слишком быстро. Слишком громко. Но я жив. Пока жив. В театре тишина. Я чувствую её кожей — липкую, тяжёлую, как предгрозовой воздух. Беатрис вцепилась в подлокотники, костяшки побелели, глаза не отрываются от экрана. — Он идёт один, — голос срывается. — Совсем. Один. Никто не отвечает. Рядом со мной Рем замирает. Я не смотрю на неё — не могу. Смотрю на экран. На себя. На ту фигуру в тёмной куртке, что удаляется от особняка, не оборачиваясь. — Он думает, что защищает нас, — голос Рам разрезает тишину, как нож. — Бару выбрал самый идиотский способ спасти всех — уйти туда, где его легче всего убить. Горько. Метко. Я бы рассмеялся, если бы мог дышать. На экране я останавливаюсь. Поднимаю голову к небу — звёзды горят холодно, равнодушно. Луна прячется за облаками, и темнота сгущается, становится почти осязаемой. Я смотрю на свои руки. Пальцы дрожат. Я сжимаю их в кулаки, ногти впиваются в ладонь — резкая боль выдёргивает из оцепенения. Я считаю до трёх. Разжимаю. Кровь не идёт. Только белые следы, которые медленно розовеют. — Зачем ты это делаешь? — голос Отто срывается. — Ты же знаешь, как это для них выглядит! Уже знаю. Я иду дальше. Дорога петляет между деревьями. Тени сгущаются, ветви сплетаются над головой, превращая небо в рваное полотно. Я считаю шаги. Сбиваюсь. Начинаю заново. В театре Беатрис вскакивает с кресла. — Он проверяет пульс, — её голос дрожит от ярости. — Он проверяет, жив ли ещё. Он боится, что умрёт по дороге, но всё равно идёт. Она бьёт кулаком по подлокотнику. Раз. Два. — Идиот! Ты делаешь из себя приманку! Ты всегда делаешь из себя приманку! Я слышу, как Рем рядом со мной всхлипывает. Коротко. Сдавленно. — Он не знает, — шепчет она. — Он не знает, что я уже вижу в нём врага. На экране лес смыкается вокруг. Деревья становятся выше, тени гуще. Я иду, вглядываясь в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то. Слух напряжён до звона в ушах. Тишина. Слишком тихо. Ни ветра. Ни зверей. Ни птиц. Я останавливаюсь. Прислушиваюсь. Ничего. Только моё дыхание — слишком громкое, слишком частое. И сердце, которое колотится где-то в висках. — Ты слышишь? — голос Эмилии дрожит. — Он слышит? Я слышу. Но не знаю, что. В театре Рем — та, что сидит рядом со мной — закрывает глаза. Её пальцы сжимают мою руку, но хватка слабеет. — Она уже там, — шепчет она. — Я уже там. На экране я делаю шаг. Второй. Третий. Ветка хрустит за спиной. Я замираю. Кровь стынет в жилах. Я медленно поворачиваю голову, всматриваясь в темноту между деревьями. Никого. Только тени. Только ветер, которого нет. — Это ветер, — говорю я вслух. Голос звучит пусто, неестественно громко в этой тишине. — Просто ветер. Я делаю шаг назад. В сторону дороги. Подальше от леса. Ветка хрустит снова. Ближе. В театре кто-то вскрикивает. Я не различаю, кто. Слишком занят тем, чтобы не сорваться самому. На экране я стою, вглядываясь в темноту. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки, ногти снова впиваются в ладонь. Боль отрезвляет, но страх не уходит. — Выходи, — говорю я. Голос срывается. — Я знаю, что ты там. Тишина. Я жду. Секунда. Две. Три. Ничего. Я делаю шаг вперёд. Второй. Третий. Дорога уходит влево, к деревне. Я вижу огни вдалеке — тёплые, жёлтые, живые. Я должен дойти. Я делаю ещё шаг. Цепь вылетает из темноты. Я не вижу её — только слышу свист, разрезающий воздух. Металл врезается в рёбра, сбивает с ног, и я падаю лицом в гравий. Воздух выбивает из лёгких. Боль взрывается в груди, растекается горячей волной. Я пытаюсь вдохнуть. Не получается. Цепь натягивается, дёргает меня вперёд, и я перекатываюсь на спину, хватаясь за неё руками. Металл холодный, скользкий. Я сжимаю его, пытаясь ослабить натяжение. — Не дёргайся. Голос знакомый. Холодный. Чужой. Рем выходит из леса. Она ступает бесшумно, как тень. В руке — конец цепи. Лицо застыло маской — ни злости, ни страха. Только пустота. Она смотрит на меня сверху вниз, и в её глазах нет ничего. Ни узнавания. Ни тепла. — Рем... — выдыхаю я. Она не отвечает. В театре — крик. Рядом со мной Рем вскакивает, её лицо белое как полотно. Она смотрит на экран, и я вижу, как её глаза расширяются от ужаса. — Нет, — шепчет она. — Нет, нет, нет... Она зажимает рот рукой. — Я не знала, — голос срывается. — Я не знала, что это ты. На экране Рем наклоняется, берёт меня за подбородок. Её пальцы холодные, сильные. Она поворачивает моё лицо к себе, вглядывается в глаза. — Запах Ведьмы, — говорит она. — Сильный. Очень сильный. Она отпускает меня. Выпрямляется. — Куда ты шёл ночью, Субару-кун? Голос ровный. Спокойный. Ледяной. Я смотрю на неё. На цепь, что сжимает мои рёбра. На темноту за её спиной. Я открываю рот, чтобы ответить. Экран гаснет. В театре тишина. Я смотрю на чёрный экран, и сердце колотится где-то в горле. Рядом со мной Рем плачет — беззвучно, сжимая мою руку так сильно, что ногти впиваются в кожу. Я не чувствую боли. Потому что знаю, что будет дальше. И не могу ничего изменить. Я перевожу взгляд на зрителей. Гарфиэль стоит, сжав кулаки, его лицо искажено яростью и бессилием. Фредерика прикрывает рот ладонью, глаза блестят от слёз. Круш застыла, как статуя, только пальцы дрожат на подлокотниках. Феликс отвернулся, плечи вздрагивают. Юлий смотрит прямо на экран, и в его взгляде — ледяная решимость, смешанная с отвращением. Анастасия сидит, поджав губы, и молчит. Росвелл не двигается, его лицо — маска, но я вижу, как его пальцы сжимают трость до скрипа. Райнхард стоит у стены, и в его глазах — боль, которую он не может скрыть. Фелт вцепилась в его руку, её лицо бледное, губы дрожат. Пак исчез — наверное, ушёл, чтобы не видеть. Эмилия сидит, закрыв лицо руками, и я слышу, как она шепчет: «Пожалуйста, нет». Я смотрю на экран. На чёрный прямоугольник, за которым меня ждёт боль. И я знаю, что не проснусь. Я знаю, что умру. Но я всё равно пошёл. Потому что лучше я, чем кто-то другой. В театре Рам встаёт. Её лицо спокойно, но я вижу, как дрожат её руки. — Ты идиот, Бару, — говорит она тихо. — Ты самый большой идиот, которого я знаю. Она делает паузу. — Но ты прав. Она садится. И мы ждём.