Невидимая смерть

Экран снова загорается на дороге от деревни к особняку. Солнце уже клонится к закату, тени вытягиваются, и я иду по тропинке, сжимая в кармане пустой конверт. Пальцы левой руки всё ещё помнят тепло детских ладоней. Улыбка не сходит с лица. В театре тишина. Я чувствую, как Рем сжимает мою руку, но не смотрю на неё. Смотрю на экран. На себя. Прошлый я идёт медленно, но не от усталости — от желания растянуть этот момент. Воздух пахнет пылью и сухой травой, ветер шевелит волосы, и я чувствую, как тепло разливается по груди. Я помог. Я сделал что-то настоящее. Дети улыбались, старушка благодарила, и даже щенок играл со мной. Я подношу левую руку к лицу. На коже — красные следы от зубов. Мелкие проколы, почти незаметные. Ни крови. Ни боли. — Мелочь, — говорю я вслух, и голос звучит бодро. В театре кто-то вздрагивает. Беатрис сидит в своём кресле, поджав ноги, и смотрит не на моё лицо. Она смотрит на руку. На следы укуса. Её пальцы впиваются в подлокотники, костяшки побелели, и я вижу, как её губы шевелятся — беззвучно, одними согласными. — Нет, — шепчет она. Я поворачиваю голову. — Бетти? Она не отвечает. Смотрит на экран, и её глаза расширены. Зрачки дрожат. — Проклятие. Слово падает в тишину, и я чувствую, как холодок пробегает по спине. Но я не понимаю. Не хочу понимать. — Что? — переспрашиваю я. Она резко поворачивается ко мне, и в её взгляде — страх. Настоящий, липкий страх, который я вижу впервые. — Ты не чувствуешь? — её голос срывается. — Ты не чувствуешь, как мана уходит из тебя? Как проклятие тянет жизнь? Я смотрю на неё, и в голове пустота. — Бетти, о чём ты? Она вскакивает с кресла, и платье взметается. Подбегает к экрану, протягивает руку, но пальцы проходят сквозь изображение. Она замирает, смотрит на свою ладонь, и я вижу, как её плечи опускаются. — Я не могу, — шепчет она. — Я не могу ничего сделать. Рядом со мной Рем замирает. Её пальцы сжимают мою руку сильнее, и я чувствую, как дрожит её ладонь. — Субару-кун, — её голос тихий, почти неслышный. — Что с тобой происходит? Я смотрю на неё. В её глазах — боль. Не та, что я видел раньше. Другая. Более глубокая. — Я в порядке, — говорю я, и слова звучат фальшиво. — Просто устал. Она качает головой. — Ты всегда так говоришь. На экране я подхожу к воротам особняка. Солнце уже почти село, и тени стали длинными, густыми. Я толкаю калитку, и она открывается с привычным скрипом. В холле горит свеча. Я слышу шаги — лёгкие, быстрые. Рем появляется из коридора, и её передник аккуратно выглажен, волосы убраны в хвост. — С возвращением, Субару-кун, — говорит она, и в её голосе — тепло. — Как прошёл день? Я улыбаюсь. Широко, искренне. — Отлично. Я помог в деревне. Дети играли, старушка получила письмо. Всё хорошо. Она смотрит на меня, и её взгляд скользит по моему лицу. Задерживается на глазах. На губах. — Ты выглядишь уставшим. — Просто много ходил, — отмахиваюсь я. — Ничего страшного. Из кухни доносится звон посуды. Рам появляется в дверях, вытирая руки о передник. Она смотрит на меня, и в её взгляде — привычная колкость. — Бару вернулся, — говорит она. — Я уж думала, ты решил остаться в деревне навсегда. Избавил бы нас от своего присутствия. Я смеюсь. — Не дождёшься. Она подходит ближе, и я замечаю, как её взгляд меняется. Она смотрит на мою левую руку. На следы укуса. — Что это? — спрашивает она, и в голосе проскальзывает что-то, чего я не ожидал. Я смотрю на руку. — Щенок укусил. Играл. — Щенок, — повторяет она, и в её голосе — недоверие. — Бару, ты умудряешься выглядеть умирающим даже после простой прогулки. Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают. Я чувствую, как что-то сжимается в груди. Лёгкое давление. Почти незаметное. — Я в порядке, — говорю я, и голос звучит твёрже, чем я чувствую. — Просто устал. Рем подходит ближе. Её рука касается моего плеча. — Субару-кун, может, тебе стоит отдохнуть? Я смотрю на неё. В её глазах — забота. И что-то ещё. Что-то, что я не могу прочитать. — Да, — говорю я. — Наверное, ты права. Я поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как ноги тяжелеют. Каждая ступенька даётся с трудом, но я не останавливаюсь. Я не могу показать слабость. Не сейчас. В театре тишина. Я слышу, как Рем рядом со мной дышит — прерывисто, тяжело. Её пальцы всё ещё сжимают мою руку, и я чувствую, как они дрожат. — Даже когда я не убиваю его, — говорит она тихо, и голос срывается. — Он всё равно умирает рядом со мной. Я смотрю на неё. В её глазах — слёзы, которые она не позволяет упасть. — Рем... — Я не могу, — шепчет она. — Я не могу смотреть на это. Она отворачивается, и я вижу, как её плечи вздрагивают. На экране я захожу в комнату. Свеча горит на столе, и я вижу, как мои руки дрожат. Я сажусь на кровать, смотрю на левую руку. Следы укуса всё ещё красные, но кожа вокруг них побледнела. Я тру руку, пытаясь разогнать кровь, но пальцы немеют. Не сильно. Почти незаметно. — Просто устал, — говорю я вслух, и слова звучат пусто. Я ложусь на кровать, закрываю глаза. Дыхание ровное. Сердце бьётся спокойно. Но в театре Беатрис не отводит взгляда от экрана. Она смотрит на мою руку. На следы укуса. Её пальцы сжимают подлокотники, и я вижу, как её губы шевелятся. — Проклятие, — шепчет она. — Проклятие уже тянет из него жизнь. Я открываю глаза. — Бетти, что ты видишь? Она поворачивается ко мне, и в её взгляде — отчаяние. — Я вижу, как ты умираешь, — говорит она. — Медленно. Незаметно. И никто не может ничего сделать. Я смотрю на неё, и в груди сжимается холод. — Но я чувствую себя нормально. — Ты не чувствуешь, — её голос срывается. — Ты никогда не чувствуешь. На экране я просыпаюсь через час. Свеча догорела, и комната погружена в полумрак. Я сажусь на кровати, чувствуя, как голова кружится. Лёгкое головокружение. Почти незаметное. Я встаю, делаю шаг, и ноги подкашиваются. Я хватаюсь за стену, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. — Что за... — шепчу я. Дыхание сбивается. Сердце бьётся быстрее, но не от страха — от чего-то другого. От чего-то, что я не могу понять. Я выхожу в коридор. Свечи горят редко, и тени пляшут на стенах. Я иду к лестнице, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом. Рука немеет. Левая рука, та самая, которую укусил щенок. Я сжимаю и разжимаю пальцы, но они не слушаются. Кожа бледная, почти серая. — Странно, — говорю я вслух. Я останавливаюсь в конце коридора. Прислоняюсь к стене, чувствуя, как холод камня проникает сквозь рубашку. Дыхание тяжёлое. В груди давит. Я смотрю на свою руку. Следы укуса почернели. Кожа вокруг них — серая, мёртвая. — Это просто усталость, — говорю я, и голос звучит хрипло. В театре тишина. Беатрис замирает, не отрывая взгляда от экрана. Её пальцы впиваются в подлокотники, и я вижу, как её губы шевелятся. — Проклятие, — шепчет она. — Он умрёт, если мы ничего не сделаем. Я смотрю на неё. В её глазах — слёзы, которые она не позволяет упасть. — Бетти... — Ты не понимаешь, — её голос срывается. — Ты никогда не понимаешь. На экране я стою в тёмном коридоре, прислонившись к стене. Смотрю на онемевшую руку и думаю, что просто переутомился. — Завтра будет лучше, — говорю я вслух. Но в театре никто не верит. Время тянется. Я стою в коридоре, опираясь на стену, и слушаю, как стучит сердце. Глухо. Медленно. Словно через вату. Я пытаюсь оттолкнуться от стены, но ноги не держат. Приходится ждать, пока головокружение отпустит. Я смотрю на потолок. Тени пляшут от свечи где-то вдалеке. Пахнет воском и старой пылью. Я думаю о том, что завтра нужно встать рано. Нужно проверить, как там дети. Нужно помочь Рем с уборкой. Нужно не подвести. В театре тишина разрывается. Беатрис сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Она смотрит на экран, и её губы дрожат. — Он думает о завтра, — шепчет она. — Он планирует, как будто у него есть завтра. Рядом со мной Рем замирает. Её пальцы всё ещё сжимают мою руку, но хватка слабеет. Она смотрит на экран, и я вижу, как её глаза тускнеют. — Он не знает, — говорит она тихо. — Он не знает, что умирает. Рам стоит в стороне, скрестив руки. Она смотрит на экран, и в её взгляде — колкость, смешанная с чем-то тёплым. С чем-то, что она пытается скрыть. — Бару, — говорит она, и голос звучит резко. — Ты всегда был глупым. Но чтобы настолько... Она замолкает. Смотрит на свою руку, и я замечаю, как её пальцы дрожат. На экране я наконец отрываюсь от стены. Делаю шаг. Второй. Иду к лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках. Рука висит плетью. Я сжимаю её в кулак, но пальцы не слушаются. Кожа серая, мёртвая. Я спускаюсь по лестнице, держась за перила. В холле горит свеча. Я слышу голоса — Рем и Рам о чём-то говорят на кухне. Я не разбираю слов. Только звуки. Только тепло. Я захожу на кухню. Рем стоит у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Рам сидит за столом, перебирая травы. Они поворачиваются ко мне, и я вижу, как их взгляды меняются. — Субару-кун, — говорит Рем, и в её голосе — тревога. — Ты должен отдыхать. — Не мог уснуть, — говорю я, и голос звучит хрипло. — Решил прогуляться. Рам смотрит на меня, и в её взгляде — привычная колкость. — Прогуляться, — повторяет она. — Бару, ты выглядишь так, будто тебя переехала карета. Или ты решил проверить, сколько раз сможешь упасть в обморок за один день? Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. — Просто устал. Она встаёт из-за стола. Подходит ко мне, и я чувствую, как её пальцы касаются моего лба. Холодные. Лёгкие. — У тебя жар, — говорит она, и в её голосе проскальзывает что-то, чего я не ожидал. — Бару, ты идиот. Я смотрю на неё. В её глазах — тревога, которую она пытается скрыть за колкостями. — Я в порядке, — говорю я. Она качает головой. — Ты никогда не в порядке. Я сажусь за стол. Рем ставит передо мной чашку с чаем. Пар поднимается вверх, и я чувствую запах трав. Я беру чашку, но пальцы дрожат. Чай расплёскивается. — Извини, — говорю я. Рем смотрит на меня, и в её глазах — боль. — Не извиняйся, — шепчет она. Я пью чай. Тёплый. Горьковатый. Я чувствую, как тепло разливается по груди, но оно не согревает. Оно уходит куда-то вглубь, тает, оставляя холод. В театре тишина. Беатрис сидит в своём кресле, поджав ноги, и смотрит на экран. Её пальцы сжимают подлокотники, и я вижу, как её губы шевелятся. — Проклятие, — шепчет она. — Оно тянет из него жизнь. Медленно. Неуклонно. Рядом со мной Рем замирает. Её пальцы сжимают мою руку, и я чувствую, как дрожит её ладонь. — Субару-кун, — говорит она тихо. — Ты не должен умирать. Я смотрю на неё. В её глазах — слёзы, которые она не позволяет упасть. — Я не умру, — говорю я, и слова звучат пусто. Она качает головой. — Ты не знаешь. На экране я допиваю чай. Ставлю чашку на стол. Встаю, чувствуя, как ноги подкашиваются. Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. — Субару-кун, — говорит Рем, и в её голосе — тревога. — Всё хорошо, — говорю я. — Просто голова закружилась. Я выхожу из кухни. Иду по коридору, чувствуя, как стены плывут перед глазами. Я останавливаюсь у окна. Смотрю на ночное небо. Звёзды горят ярко. Холодно. Далеко. Я думаю о том, что завтра будет новый день. Что я смогу всё исправить. Что я справлюсь. Но в театре никто не верит. Беатрис смотрит на экран, и я вижу, как её плечи опускаются. Она шепчет что-то, но слов не разобрать. Только звуки. Только боль. Рем рядом со мной замирает. Её пальцы сжимают мою руку, и я чувствую, как они дрожат. — Даже когда я не убиваю его, — говорит она тихо, и голос срывается. — Он всё равно умирает рядом со мной. Рам стоит в стороне, скрестив руки. Она смотрит на экран, и в её взгляде — колкость, смешанная с чем-то тёплым. — Бару, — говорит она, и голос звучит резко. — Ты умудряешься выглядеть умирающим даже после простой прогулки. Но ты не умрёшь. Ты слишком упрямый для этого. Я смотрю на неё. В её глазах — тревога, которую она пытается скрыть. На экране я стою у окна. Смотрю на звёзды. Чувствую, как холод проникает сквозь стекло. Дыхание тяжёлое. Рука немеет. — Завтра будет лучше, — говорю я вслух. Но в театре никто не верит.