Пыль, фарфор и укусы

Вода в тазу остывает, пальцы краснеют от горячего пара, но я продолжаю тереть ту же тарелку уже, наверное, минуту. Фарфор скрипит под пальцами, и я вжимаю губку сильнее, будто от этого зависит моя жизнь. — Если ты продолжишь так усердно, — голос Рам вплетается в шипение воды, — тарелка сотрётся в пыль раньше, чем ты закончишь. Я поднимаю голову. Она сидит за столом, подпирая щёку ладонью, и смотрит на меня с ленивым любопытством. Чашка чая в её руках почти остыла — она держит её, не поднося к губам, просто греет пальцы. — Я просто хочу сделать всё правильно, — отвечаю я, опуская тарелку в воду. — Правильно — это не тереть одну и ту же грязную посуду, пока она не треснет. Она отпивает глоток и ставит чашку на стол с лёгким стуком. Рем молчит. Она стоит у окна, сложив руки на груди, и смотрит на меня. Не на тарелки, не на воду — на меня. Её взгляд холодный, оценивающий, будто она ждёт, когда я оступлюсь. Я чувствую его на своей спине, на затылке, на пальцах, которые сжимают губку. Я выдыхаю и беру следующую тарелку. Вода стекает по фарфору, и я начинаю мыть её медленнее. Спокойнее. Не бежать, не торопиться, не пытаться переделать всё за минуту. Рам хмыкает. — Уже лучше. Но если ты будешь так стараться каждый раз, когда я открываю рот, у тебя не останется сил на вечер. — Я справлюсь. — Посмотрим. Она отворачивается к окну, и я слышу, как её пальцы барабанят по столу. Ритмично. Спокойно. Я опускаю голову и продолжаю мыть. Вода тёплая, пар поднимается к лицу, и я чувствую, как мышцы спины начинают ныть. Я не спал нормально уже несколько дней — или мне так кажется? В театре время течёт иначе, я не могу понять, сколько прошло. Но тело помнит усталость. Тарелка скользит в мокрых пальцах. Я дёргаюсь, пытаясь поймать её, но пальцы соскальзывают по гладкому фарфору, и тарелка падает вниз, в пустоту. Рука Рем появляется из ниоткуда. Она ловит тарелку за миллиметр до пола, не глядя. Её пальцы смыкаются на краю, и она ставит её обратно в таз, аккуратно, без плеска. Потом отступает на шаг и снова скрещивает руки на груди. Я смотрю на неё. — Спасибо. Она не отвечает. Просто смотрит на меня, и в её взгляде нет тепла. Только настороженность, холодная, как вода в колодце. Я беру тарелку и продолжаю мыть. Молча. Рам встаёт из-за стола, подходит к окну и смотрит в сад. — Ты слишком напряжён, Бару. Отдохни. — Я в порядке. — Ты так говоришь уже третий раз за утро. Это начинает звучать неубедительно. Я сжимаю зубы и тру тарелку сильнее. Она права, я знаю. Но остановиться — значит признать, что я не справляюсь. А я не могу этого сделать. Не сейчас. Рем подходит ко мне, берёт чистую тряпку и начинает вытирать тарелки, которые я уже помыл. Она делает это молча, быстро, без лишних движений. Её пальцы скользят по фарфору, и я замечаю, как она проверяет каждую — нет ли трещин, не осталось ли грязи. Она не доверяет мне. Это нормально. Я бы тоже не доверял. Я передаю ей следующую тарелку. Она берёт её, кивает — едва заметно — и продолжает вытирать. Мы работаем в тишине. Только вода плещется, да ткань шуршит по фарфору. — Розвелл хочет видеть тебя после обеда, — говорит Рам, не оборачиваясь. Я замираю. — Зачем? — Не знаю. Спроси у него сам. Она отходит от окна и берёт чашку, но не пьёт. Просто держит её в руках, глядя на меня поверх ободка. — Надеюсь, ты не планировал отдыхать. Я качаю головой. — Я не планировал. — Хорошо. Потому что после обеда у тебя будет поручение. Я смотрю на неё. — Какое поручение? — Отнести письмо в деревню. Детям. Они ждут ответа от госпожи Эмилии. Я киваю. Деревня. Я помню её — маленькие домики, пыльные улицы, дети, которые смотрят на меня с любопытством и страхом. В прошлый раз я едва не провалил всё. В этот раз я должен сделать лучше. — Я справлюсь. Рам смотрит на меня. Долго. Потом ставит чашку на стол и выходит из кухни, бросив через плечо: — Посмотрим. Я смотрю на Рем. Она продолжает вытирать тарелки, не поднимая глаз. Я беру следующую. Когда последняя тарелка убрана в шкаф, я выпрямляюсь и чувствую, как спина хрустит. Боль в плечах пульсирует тупой волной, и я тру шею, пытаясь размять затекшие мышцы. — Ты устал, — говорит Рем. Это не вопрос. — Немного. Она смотрит на меня. Её взгляд скользит по моему лицу, по тени под глазами, по тому, как я опираюсь на край стола. — Сядь. Я смотрю на неё. — Что? — Сядь. Ты дрожишь. Я смотрю на свои руки. Она права — пальцы мелко подрагивают. Я сжимаю их в кулаки, но дрожь не проходит. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Голос резкий, холодный, и я поднимаю голову. Рем смотрит на меня, и в её глазах мелькает что-то — не тепло, нет. Но я вижу, как её губы сжимаются, будто она хочет сказать что-то ещё, но не говорит. Она отворачивается и начинает складывать тряпки. — Отдохни до обеда. Иначе не дойдёшь до деревни. Я хочу возразить, но в горле пересохло, и я просто киваю. Выхожу из кухни, иду по коридору, и каждый шаг отдаётся в ногах тупой болью. Я прислоняюсь к стене и закрываю глаза. — Ты глупый, — голос Беатрис врывается в тишину, резкий, как удар хлыста. Я открываю глаза. Она стоит в конце коридора, сложив руки на груди, и смотрит на меня с высоты своего роста. Её глаза сужены, губы сжаты в тонкую линию. — Что? — Ты слышал. Глупый. Перерабатываешь, не отдыхаешь, думаешь, что сможешь доказать свою ценность, сдохнув от усталости. Она подходит ближе, и я чувствую запах старых книг и сухих трав. — Иди за мной. — Куда? — В библиотеку. Сядешь, выпьешь воды и не будешь дёргаться, пока я не скажу. Я смотрю на неё. — У меня работа. — Работа подождёт. Ты — нет. Она берёт меня за руку, и её пальцы холодные, тонкие, но хватка железная. Я не сопротивляюсь. Не потому, что хочу — потому что ноги подкашиваются, и я понимаю, что если не сяду сейчас, то упаду. Она тащит меня по коридору, открывает дверь в библиотеку, и я чувствую запах книжной пыли и воска. В комнате темно, только свеча горит на столе. Беатрис усаживает меня в кресло, и я падаю в него, чувствуя, как мягкая обивка принимает моё тело. — Сиди, — говорит она, отходя к столу. Я смотрю, как она наливает воду из кувшина в стакан. Её движения резкие, но я замечаю, как она проверяет температуру пальцем, прежде чем протянуть мне. — Пей. Я беру стакан. Вода прохладная, чистая, и я делаю глоток, чувствуя, как она смывает сухость в горле. — Спасибо, — говорю я тихо. — Не благодари, — бросает она, отворачиваясь. — Я просто не хочу, чтобы ты сдох в коридоре. Это создаст лишние хлопоты. Она садится напротив меня, поджав ноги, и смотрит, как я пью. Её взгляд скользит по моему лицу, по рукам, по тому, как я сжимаю стакан. — Ты выглядишь ужасно, — говорит она. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Это констатация факта. Она вздыхает и отводит взгляд. — Ты слишком много на себя берёшь. Думаешь, что если будешь работать до изнеможения, тебя примут. Но это не так. Я смотрю на неё. — А как? Она молчит. Долго. Потом поднимает голову и смотрит на меня. — Не знаю. Но не так. Я допиваю воду и ставлю стакан на стол. Руки перестали дрожать. — Мне пора. — Посиди ещё пять минут. — Беатрис... — Пять минут, — повторяет она, и в её голосе проскальзывает что-то тёплое, почти заботливое. — Не спорь. Я вздыхаю и откидываюсь на спинку кресла. Мы сидим в тишине. Свеча мерцает, тени пляшут на стенах, и я чувствую, как усталость медленно отпускает мышцы. Беатрис сидит напротив, не отводя взгляда, и я вижу, как её пальцы сжимают подол платья. — Ты можешь прийти сюда в любое время, — говорит она тихо. — Если устанешь. Если захочешь отдохнуть. Я смотрю на неё. — Спасибо. — Я сказала не благодарить. — Я знаю. Она отворачивается, пряча лицо в тени. — Иди уже. Тебя ждут в деревне. Я встаю, чувствуя, как ноги слушаются лучше. Подхожу к двери и оборачиваюсь. — Беатрис. — Что? — Ты хорошая. Она фыркает. — Иди уже, глупый. Я выхожу в коридор, и дверь за мной закрывается. Дорога до деревни занимает полчаса. Солнце стоит высоко, и воздух нагревается, пахнет пылью и сухой травой. Я иду по тропинке, сжимая в руке письмо, и чувствую, как усталость возвращается, но теперь она не давит — просто напоминает о себе тупой болью в плечах. Деревня встречает меня шумом. Дети бегают по улице, гоняются друг за другом, кричат. Женщины сидят у домов, чинят одежду, переговариваются. Мужчины работают в полях. Я подхожу к одному из домов и стучу. Дверь открывает пожилая женщина. — Господин Нацуки? — она улыбается. — Вы принесли письмо от госпожи Эмилии? — Да, — я протягиваю конверт. — Ответ на ваш запрос. Она берёт письмо, разворачивает, читает. Потом поднимает голову и улыбается. — Хорошие новости. Спасибо, господин Нацуки. Я киваю и поворачиваюсь, чтобы уйти, но меня останавливает детский голос: — Господин! Господин! Я оборачиваюсь. Маленькая девочка с косичками бежит ко мне, размахивая руками. За ней бегут ещё двое детей — мальчик с веснушками и девочка с куклой. — Вы тот самый господин из особняка? — спрашивает девочка с косичками, запыхавшись. — Да, — я приседаю на корточки, чтобы быть на одном уровне с ними. — А что? — Помогите нам! Наша игрушка упала в канаву, и мы не можем её достать! Я смотрю в сторону канавы. Там, в мутной воде, плавает деревянная лошадка. — Хорошо, я помогу. Я подхожу к канаве, ложусь на живот и тянусь к игрушке. Вода холодная, пальцы скользят по мокрой древесине, но я хватаю лошадку и вытаскиваю её. — Держите. Дети радостно кричат, девочка с косичками берёт лошадку и прижимает к груди. — Спасибо, господин! Я улыбаюсь. Впервые за долгое время улыбка получается искренней. — Не за что. Я встаю, отряхиваю штаны, и смотрю на детей. Они уже забыли обо мне — бегают по улице, смеются, играют. Солнце светит ярко, и я чувствую, как тепло разливается по груди. — Вы добрый, — говорит мальчик с веснушками, подбегая ко мне. — Вы останетесь с нами? — Ненадолго, — отвечаю я. — Мне нужно возвращаться в особняк. — Жалко. Я треплю его по голове, и он улыбается. — В следующий раз я приду ещё. — Обещаете? — Обещаю. Он убегает к другим детям, и я смотрю им вслед. В груди тепло, почти легко. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и чувствую, как что-то тянет меня за штанину. Опускаю взгляд. Щенок. Маленький, лохматый, с грязной шерстью и большими чёрными глазами. Он смотрит на меня и виляет хвостом. — Привет, — говорю я, приседая. — Ты чей? Он тявкает и тыкается носом в мою руку. Я глажу его по голове, и он лижет мои пальцы. — Хороший пёс. Он вдруг отступает на шаг, припадает на передние лапы и рычит. Играет. Я смеюсь. — Хочешь играть? Он прыгает, кусает меня за руку — не сильно, скорее щиплет зубами. Я чувствую боль, но она тупая, почти неощутимая. — Эй, больно! Он отпускает, виляет хвостом и убегает к детям. Я смотрю на руку. На коже остались красные следы — мелкие проколы, почти незаметные. Ни крови. Ни боли. Я отмахиваюсь. — Мелочь. Поднимаюсь, отряхиваю колени и иду к тропинке. Солнце печёт спину, ветер несёт запах травы и пыли. Я иду к особняку, чувствуя, как усталость возвращается, но теперь она смешана с теплом. С улыбкой. Я сделал это. Я помог. Я полезен. Но в театре тишина. Беатрис сидит в своём кресле, поджав ноги, и смотрит на экран. Её глаза расширены. Пальцы впиваются в подлокотники, костяшки побелели. — Проклятие, — шепчет она. Экран гаснет.