Смена тактики

Экран загорается. Я узнаю эту комнату. Белые простыни, тяжёлые шторы, золотистый свет, пробивающийся сквозь щели. Запах воска и сухих трав. Тишина, в которой слышно только моё дыхание. Я сижу на кровати. Простыня сжата в кулаках — костяшки побелели, пальцы дрожат. Я смотрю на свои руки и вижу не их, а цепь, врезающуюся в рёбра. Холод металла. Хруст. Тьма, накрывающая сознание. Вдох. Выдох. Я заставляю себя разжать пальцы. Медленно, по одному. Ткань расправляется, оставляя складки на простыне. Я провожу ладонью по лицу — кожа горячая, влажная. В висках стучит кровь, но я не позволяю себе лечь обратно. Не сейчас. Я помню, как в прошлый раз вскочил, побежал искать Рем, пытался объяснить, кричал, что знаю, что она меня убьёт, но я всё равно здесь, чтобы помочь. Идиот. Она смотрела на меня как на безумца. Потому что словами я только делал хуже. Она не поверит моим словам. Никогда. Значит, нужно действовать. Я встаю. Пол холодный — босиком, в одной рубашке, я чувствую каждую трещину в камне подошвами. Подхожу к окну, отдёргиваю штору. Солнце только встаёт, сад залит розоватым светом. Тишина. Никто не кричит, не бежит, не умирает. Пока. Я натягиваю одежду. Руки всё ещё дрожат, когда я застёгиваю пуговицы, но я не останавливаюсь. Штаны, сапоги, ремень. Всё на месте. Я смотрю на дверь и делаю шаг. В коридоре пахнет воском и старой пылью. Свечи догорают, тени пляшут на стенах. Я иду медленно, стараясь не шуметь, но каждый шаг отдаётся в тишине. Сердце бьётся где-то в горле, я сжимаю кулаки и заставляю себя дышать ровно. Розвелл. Мне нужно найти Розвелла. Он в кабинете. Я знаю. В это время он всегда в кабинете, пьёт чай и читает книги. Я видел это в прошлой петле, когда пытался найти его, чтобы рассказать о Рем. Тогда он только улыбнулся и сказал, что всё будет хорошо. Врун. Но сейчас мне нужен не совет. Мне нужна работа. Поворот. Ещё один. Я почти у лестницы, когда слышу шаги — лёгкие, почти невесомые. Я замираю. Рам выходит из-за угла. Она останавливается, глядя на меня. Розовые глаза скользят по лицу, по одежде, по рукам, которые я прячу за спиной. Она не улыбается. Не хмурится. Просто смотрит, будто решает, стоит ли тратить на меня слова. — Бару жив, — говорит она наконец. — И даже одет. Чудо. Голос сухой, но я слышу в нём что-то странное. Не злость. Не насмешку. Любопытство? Она задерживает взгляд на моём лице дольше, чем нужно — на секунду, на две, и я чувствую, как кровь приливает к щекам. — Я... — начинаю я, но она перебивает. — Ты всё ещё здесь. И, судя по решительному виду, намерен надоедать дальше. Я сглатываю. — Да. Намерен. Рам поднимает бровь. Медленно. Будто я сказал что-то неожиданное. — Интересно, — бормочет она. — Обычно гости сбегают после первой ночи. А ты стоишь и смотришь на меня, как побитая собака, которая просит миску. Она делает шаг вперёд. Я не отступаю. Она останавливается в полушаге от меня, и я чувствую запах сухих трав и мыла. — Что тебе нужно, Бару? Я смотрю ей в глаза. — Работа. Она молчит. Секунда. Две. Потом её губы дёргаются — почти улыбка, почти насмешка. — Работа, — повторяет она. — Ты просыпаешься в чужом особняке, без приглашения, без объяснений, и просишь работу? — Да. — Почему? Я не отвожу взгляд. — Потому что я хочу остаться. И потому что словами ничего не докажешь. Рам смотрит на меня долго. Очень долго. Её глаза сужаются, будто она пытается прочитать мои мысли. Потом она отворачивается — резко, будто потеряла интерес. — Розвелл в кабинете. Не заставляй его ждать. Я выдыхаю. — Спасибо. — Не благодари, — бросает она через плечо, уже уходя. — Я просто хочу посмотреть, как долго ты продержишься. Она исчезает за поворотом, и я остаюсь один в коридоре. Сердце колотится, но я заставляю себя идти дальше. Кабинет Розвелла я нахожу по запаху чая и старой бумаги. Дверь приоткрыта, и я вижу его — сидит за столом, перелистывает страницы, поправляет очки. Фиолетовые волосы падают на плечи, улыбка ленивая, расслабленная. Он поднимает голову, когда я вхожу. — А, господин Нацуки, — голос мурлыкающий, почти кошачий. — Вы проснулись раньше, чем я ожидал. Неужели постель была неудобной? — Постель была нормальной, — я подхожу к столу, останавливаюсь напротив. — Я хочу поговорить с вами. Розвелл откладывает книгу. Сцепляет пальцы на столе, смотрит на меня с любопытством. — Я весь во внимании. Я делаю глубокий вдох. — Я хочу остаться в особняке. Не гостем — работником. Я буду делать всё, что скажете: убирать, носить воду, мыть полы, чистить конюшни. Мне не нужна плата, только еда и место для сна. Розвелл молчит. Его улыбка не исчезает, но я вижу, как в глазах мелькает что-то острое. Интерес. — Это неожиданно, — говорит он медленно. — Вы пришли в мой дом без приглашения и теперь просите работу. Вы понимаете, что это значит? — Да. — Работа слуги — это не развлечение. Это грязная, тяжёлая работа. Вы будете уставать, пачкаться, терпеть неудобства. — Я понимаю. Он смотрит на меня. Долго. Потом смеётся — коротко, с лёгкой хрипотцой. — Ну что ж. Если вы так уверены... — он хлопает в ладоши. — Рем! Рам! Подойдите сюда. Я замираю. Шаги. Лёгкие, почти синхронные. Дверь открывается, и входят они. Рем держится чуть позади Рам, руки сложены на груди, взгляд холодный. Она смотрит на меня, и я чувствую, как внутри всё сжимается. Память о цепи. О хрусте. О тьме. Я не отвожу взгляд. — Господин Нацуки хочет сделать нам предложение, — говорит Розвелл, растягивая слова. — Он просит оставить его в особняке. Не гостем, а работником. Рам фыркает. — Серьёзно? — Вполне, — отвечаю я, не давая себе дрогнуть. — Я хочу работать. Я хочу доказать, что не угроза. Рем молчит. Она смотрит на меня — прямо, не отводя взгляда, и в этом взгляде нет тепла. Только настороженность, холодная, как сталь. — Ты не обязан этого делать, — говорит она тихо. — Ты гость. — Я не хочу быть гостем. Она смотрит на меня ещё секунду. Потом переводит взгляд на Розвелла. — Господин, это странное решение. — Согласен, — кивает Розвелл. — Но я нахожу его забавным. И, возможно, полезным. Рам усмехается. — Если Бару так хочет страдать добровольно, я лично подберу ему самые унизительные обязанности. Она говорит это с усмешкой, но я вижу, как её взгляд скользит по моему лицу. Будто она проверяет, сломаюсь ли я. В её глазах мелькает что-то тёплое. Почти приглашающее. — Я согласен, — говорю я. — Любые обязанности. Рам поднимает бровь. — Любые? Даже мытьё посуды после ужина? Уборка конюшен? Чистка ковров щёткой, пока колени не сотрутся в кровь? — Да. Она смотрит на меня. Долго. Потом поворачивается к Рем. — Слышала, сестра? Он согласен на всё. Рем молчит. Её руки сжаты на груди, пальцы впиваются в ткань платья. Она смотрит на меня, и я вижу в её глазах не злость. Не страх. Любопытство. — Впервые ты не пытаешься оправдаться, — говорит она тихо. — Только остаться рядом и работать. Я смотрю на неё. — Потому что словами я ничего не докажу. Только делом. Рем смотрит на меня. Долго. Потом отводит взгляд. — Хорошо. Я покажу тебе, что нужно делать. Она разворачивается и идёт к двери. Я смотрю на Рам — она улыбается, но в улыбке нет злости. Только лёгкое, почти тёплое любопытство. — Не подведи, Бару, — бросает она. — Иначе я лично вышвырну тебя за ворота. Я киваю. — Я не подведу. Выхожу за Рем в коридор. Она идёт быстро, не оглядываясь, и я почти бегу за ней, стараясь не отставать. Сердце колотится, но в груди разливается что-то тёплое. Надежда. Я сделал первый шаг. В театре тишина. Рем рядом со мной сжимает мою руку. Её пальцы дрожат, но она не отпускает. Она смотрит на экран — на ту себя, которая ведёт меня по коридору, и я вижу, как её губы шевелятся. — Ты не убежал, — шепчет она. — Ты остался. Я сжимаю её пальцы в ответ. — Я не убегаю. В коридоре снова тишина, только наши шаги отдаются эхом. Рем ведёт меня через анфиладу комнат, мимо высоких окон, за которыми сад уже наливается утренним светом. Она останавливается у двери в кладовую, открывает её, и я вижу ряды вёдер, швабр, тряпок. Пахнет мылом и сыростью. — Начнём с кухни, — говорит она, не оборачиваясь. — После завтрака там всегда грязно. Я беру ведро, чувствуя, как холодная ручка врезается в ладонь. Рем смотрит на меня краем глаза, будто ждёт, что я передумаю. Я молча иду за ней. На кухне уже стоит пар от горячей воды. Рам сидит за столом, пьёт чай и наблюдает. Она не помогает, не мешает — просто смотрит, как я мою тарелки, вытираю столы, подметаю пол. Её взгляд скользит по моей спине, по рукам, по лицу, когда я поднимаю голову. — Ты слишком стараешься, — замечает она. — Так быстро выдохнешься. — Я в порядке, — отвечаю я, не останавливаясь. Она хмыкает. Рем молча передаёт мне следующую тарелку. Её пальцы не касаются моих, но я чувствую, как она следит за каждым моим движением. Я работаю. Молча. Упорно. И впервые за долгое время мне кажется, что я на правильном пути. Вода в тазу остывает, я меняю её, не дожидаясь, пока Рем скажет. Рам отставляет чашку, встаёт и проходит мимо меня к шкафу — так близко, что подол её платья задевает мою ногу. Она берёт новую тряпку, бросает её в ведро и уходит, не сказав ни слова. Я смотрю ей вслед, но Рем кашляет, возвращая меня к тарелкам. Я опускаю голову и продолжаю тереть фарфор, пока он не начинает скрипеть под пальцами.