Обратный план

Фильм про голубя длился четыре минуты одиннадцать секунд. Первые двадцать секунд голубь не появлялся. Камера смотрела на автоматическую дверь магазина, которая открывалась перед входящими людьми и каждый раз прятала за стеклом что-то серое. Потом птица наконец вышла целиком, развернулась и вошла обратно. До конца фильма она проделала это семь раз, а на восьмой перед дверью выросла швабра. Чонгук пересмотрел конец трижды. Тэхён не показал ни продавца, ни самого изгнания. Только мокрый след и воробья, который сел точно туда, где раньше сидел голубь. «Ты очень смешно снимаешь», — написал Чонгук. Тэхён ответил через минуту: «Надеюсь, это комплимент». «Это просьба взять камеру завтра». Утром Тэхён принёс её в старой сумке без всяких перегородок. Чонгук заглянул внутрь и сдержался, чтобы не предложить правильный чехол. Они договорились поменяться работой на два часа. Тэхён снимал, Чонгук показывал, что обычно остаётся по другую сторону объектива. — Почему у тебя двадцать семь одинаковых проводов? — спросил Тэхён. — Они разные. — Я насчитал двадцать семь. Это совпадение с возрастом или ты каждый год получаешь ещё один? — Этот кабель соединяет микрофон и рекордер. Этот — рекордер и камеру. А этот я ношу, потому что однажды забыл первые два. — То есть амулет. — Да. С разъёмом. Тэхён снимал его руки. Это было неожиданно трудно — застёгивать знакомый зажим, когда рядом тихо работает чужая камера. Чонгук стал делать всё слишком аккуратно. Уронил переходник. Поднял, ударившись затылком о край столика. — Можешь это убрать? — Удар или просьбу? — Оба. Тэхён остановил запись. — Конечно. Чонгук кивнул. Легче не стало. Он всегда говорил людям «будь собой» так, будто предлагал сесть на стул. Теперь ему хотелось найти этого себя, усадить перед объективом и быстро уйти. — Слушай, — сказал Тэхён. — Мы можем не снимать тебя вообще. — Нет. Снимай. Просто не говори, что получается хорошо, пока не посмотришь. Тэхён помолчал, затем включил камеру снова. — Что ты делаешь, когда запись плохая? — Исправляю. — А когда исправить нельзя? Чонгук посмотрел в окошко кассы. — Стараюсь, чтобы никто не заметил. Вечером начался дождь. Последние зрители ушли под одним зонтом на троих; Тэхён проверил двери, но не стал выключать свет в зале. Они сидели перед экраном и смотрели отснятое. Тэхён иногда просил остановить, отматывал назад и показывал деталь, которую Чонгук пропустил: билет, сложенный вчетверо; след от солнечного прямоугольника на стене; пальцы бывшей уборщицы, которые поправляли чужой воротник раньше, чем она вспомнила о съёмке. — Ты бы снял лучше, — сказал Чонгук. Тэхён покачал головой. — Иначе. — Это вежливая версия «лучше»? — Это версия, в которой я не утешаю тебя перед камерой. Они сидели близко. Ноутбук стоял на двух подлокотниках, из-за этого обоим приходилось наклоняться к центру. Чонгук почувствовал у своей щеки волосы Тэхёна и забыл, зачем остановил видео. Тэхён заметил. Не отодвинулся. Только посмотрел на неподвижный кадр: женщина у кассы смеялась, не открывая рта, как будто старалась удержать смешное внутри. — Ты очень долго выбираешь следующий файл, — сказал он. — Он тяжёлый. — Я вижу. Особенно психологически. Чонгук рассмеялся и закрыл ноутбук. — Я могу тебя поцеловать? Тэхён перестал улыбаться — ненадолго, будто вопрос требовал внимательности, которой улыбка мешала. — Да. Поцелуй оказался неудобным: подлокотник упирался Чонгуку в рёбра, Тэхён задел коленом ноутбук, и оба одновременно потянулись его поймать. Потом засмеялись, переставили технику на пол и попробовали ещё раз. На этот раз Чонгук не думал о том, что можно было сделать лучше. Позже они ели лапшу в фойе. Тэхён сидел на высоком табурете, Чонгук стоял между его коленями и держал обе картонные чашки, потому что столик был завален бумагами. — Это было свидание? — спросил Тэхён. — Не знаю. Ты снимал, как я бьюсь головой. — Значит, документальное свидание. Тэхён отобрал свою чашку. Чонгук остался стоять там же. Дождь наконец стих. Они проводили друг друга до метро, не решив, кто кого провожает. Перед турникетами Тэхён взял Чонгука за рукав. — То интервью, первое. Где я говорю, что на уверенность не накопил. Чонгук насторожился. — Убрать? — Нет. Оставь, если нужно. Только не делай вид, что я тут двадцать лет счастлив и меня насильно выгоняют. Иногда я очень хотел уйти. Даже объявление об аренде увидел и на секунду обрадовался. От этого мне стыдно, но так было. — Я понял. Тэхён посмотрел на него внимательно, потом отпустил рукав. Дома Чонгук получил письмо от Намджуна. Фестивалю нужен был короткий рекламный ролик уже завтра: двадцать секунд, максимум тридцать. Намджун приписал: «Любой черновой вариант. Им надо запускать программу». Чонгук поставил ноутбук на кухонный стол. Смонтировать тридцать секунд было легко. Тэхён проводит рукой по старому проектору. Женщина держит билет. Красные кресла. Свет на пыльном стекле. Голос Тэхёна: «Я здесь хотел снимать сам». Нет, это прозвучало неправильно. Чонгук вернул полную фразу. Потом заменил её на другую: «Иногда… я очень хотел… остаться». Он остановился. Слова были из двух разных ответов. Фраза про «остаться» относилась к ночному показу, когда они с коллегами смотрели фильм после смены. Получилось гладко, но Тэхён такого не говорил. Чонгук удалил склейку. Выбрал честную реплику: «Писать программки. Придумать, с какой стороны позвать человека». Ролик получился красивым. Слишком красивым для сырого материала: пустые кресла, тёплый свет, медленная рука на пыльном металле. Ни протекающего кофе, ни разговоров об оплате, ни скользкого пола. В конце Тэхён улыбался кому-то за камерой. Чонгук знал, кому именно. Он экспортировал видео и отправил Намджуну, пометив: «Черновик, не для публикации без согласования». Следующее сообщение написал Тэхёну: «Покажу завтра кое-что». Ответ пришёл почти сразу: «Голубя?» Чонгук улыбнулся, закрыл ноутбук и только утром увидел, что Намджун переслал письмо дальше вместе с файлом, но без его приписки.