Люди за кадром

На первое интервью Тэхён пришёл с бананом и раскладным стулом. Стул скрипел так, будто его привезли специально для опровержения Чонгука. Они проверили три положения ножек, подложили под одну сложенную программку и в конце концов сели на пол. Банан лежал между ними на футляре для микрофона. Чонгук смотрел на него и понимал, что сейчас засмеётся, а смеяться перед интервью нельзя: собеседник начнёт нарочно быть забавным. — Почему ты здесь работаешь? — спросил он. — Потому что здесь платили. — Я серьёзно. — Я тоже. Это очень помогает работать. Чонгук убрал лист с вопросами. Тэхён следил за его руками с откровенным удовольствием. — Ладно. За что здесь платили? — За показы. За уборку аппаратной. Иногда за то, чтобы объяснить человеку: чёрно-белый фильм не сломался, он таким снят. — А что тебе нравилось делать бесплатно? Тэхён перестал улыбаться. Посмотрел в сторону кассы, где на закрытом окошке ещё висела надпись «Вернусь через пять минут». Касса не работала с прошлой весны; билеты продавали у входа. — Писать программки. Не пересказывать сюжет, а придумать, с какой стороны позвать человека. Например, фильм про войну. Ты не станешь обещать ему приятный вечер. Но можешь сказать: там есть сцена, после которой иначе смотришь на собственную кухню. — И люди приходили? — Иногда. Иногда спрашивали, будут ли скидки. Он помолчал. — Я хотел снимать сам. После университета думал: поработаю здесь год, накоплю, куплю камеру. На камеру накопил. На уверенность — нет. Чонгук не задал следующего вопроса. Тэхён крутил в руках провод от петлички, и это шуршало в наушниках, но просить его перестать сейчас было бы глупо. — Не делай из этого признание всей жизни, — добавил Тэхён. — Камеру я всё-таки купил. Снял три коротких фильма. Два ужасных и один про голубя, который оказался умнее режиссёра. — Можно посмотреть? — Голубя? — Все три. Тэхён посмотрел прямо в объектив, хотя Чонгук просил смотреть немного левее. — Может быть. За следующую неделю они записали кассира, которая ненавидела печальные фильмы; мужчину, много лет приходившего в одиночестве и однажды купившего второй билет, чтобы поставить на кресло мокрый зонт; бывшую уборщицу, помнившую не премьеры, а пятна. Все взрослые собеседники сами решали, что можно оставить в фильме. Чонгук показывал им короткие отрывки на камере, Тэхён терпеливо переписывал контакты крупными буквами. На четвёртый день появился Чимин с коробкой пирожков. Он арендовал зал для танцевальных репетиций по утрам, когда сеансов ещё не было, и принёс свою последнюю плату наличными. — Намджун опять не прислал счёт, — сказал он. — В его телефоне, наверное, все цифры заменили на стихи. — Он не управляет кинотеатром, — ответил Тэхён. — Зато выглядит так, будто управляет чувством вины за его закрытие. Чонгук спрятал лицо за камерой. Чимин оказался хорошим собеседником. Он не говорил, что сцена была его домом, не смотрел торжественно в зал. Поставил ногу на край низкого подиума и показал стёртый участок покрытия. — Здесь скользко. Все говорят: прекрасный пол. А ты попробуй повернуться на прекрасном полу в носках. Он показал движение, короткое, почти незаметное. Чонгук поймал, как тело сначала собрало вес, а потом отпустило его. В кадр попал Тэхён: тот стоял у стены и непроизвольно повторял ритм носком ботинка. — Ты танцуешь? — спросил Чонгук позже. — Для этого надо, чтобы никто не записывал. — Камера уже в сумке. Тэхён сделал два совершенно серьёзных шага, остановился и поклонился пустому залу. Чонгук зааплодировал одним пальцем по ладони. — Строгая публика, — сказал Тэхён. — Я тоже работаю за деньги. К концу недели у них появились свои привычки. Тэхён приносил Чонгуку воду без просьбы; Чонгук перестал оставлять сумку возле пожарного выхода. Они ели на лестнице, потому что там не было зрителей и можно было крошить. Тэхён всегда выбирал пирожок с зелёной отметкой на пакете, но однажды протянул его Чонгуку. — Ты этот хотел. — Откуда знаешь? — Ты три раза на него посмотрел. Чонгук взял пирожок. На Тэхёна он смотрел гораздо чаще и надеялся, что подсчёт ведётся только для еды. В субботу они пошли к Юнги. Его студия находилась в подвале через две улицы. Над рабочим столом не было золотых дисков, зато на стене висела подробная инструкция, как пользоваться чайником, чтобы не выключить половину аппаратуры. Юнги включил материал, послушал минуту и снял наушники. — Музыка здесь зачем? Чонгук покосился на Тэхёна. Тот благоразумно изучал инструкцию чайника. — Связать эпизоды, — ответил Чонгук. — Свяжи эпизоды монтажом. У тебя в каждом кадре уже что-то звучит. Юнги снова надел наушники. В записи бывшая уборщица рассказывала про пролитый вишнёвый сок. В середине рассказа Тэхён засмеялся, и микрофон поймал этот смех слишком близко. — Вот это не вырезай, — сказал Юнги. — А то останется будто допрос. После студии они шли медленно. Магазины уже закрывались, в прачечной за стеклом вращались одинаковые белые простыни. Тэхён держал руки в карманах и немного сутулился от холода. — Ты ведь можешь снять всё сам, — сказал он. — Могу. — Тогда зачем спрашиваешь моё мнение? Чонгук хотел ответить что-нибудь профессиональное: доступ к героям, понимание места, работа в паре. Получилось только: — Мне интересно, что ты видишь. Тэхён прошёл ещё несколько шагов. Потом вынул из кармана телефон. — Я пришлю тебе голубя. — И два ужасных? — Не наглей. У перехода Чонгук заметил, что Тэхён идёт не к своей остановке. — Тебе же обратно. — Знаю. Они дождались зелёного и перешли улицу вместе. На другой стороне Чонгук предложил горячий чай из магазина. Тэхён согласился, хотя нужный ему автобус как раз подъехал к остановке за их спинами.