Саске

Сумерки ещё не сгустились, но небо над кварталом Учиха уже теряло дневную синеву. Фонари вдоль главной улицы зажглись не все — через один, — и свет лежал на мостовой редкими жёлтыми пятнами. Сакура стояла у ворот. Она выбрала место так, чтобы её было видно издалека. Не пряталась за столбом, не сидела на скамейке с безразличным видом. Просто стояла — руки в карманах плаща, подбородок поднят, взгляд направлен в ту сторону, откуда он должен был появиться. Она знала его расписание. Знала, что по вторникам и четвергам он тренируется на полигоне за рекой до шести. Знала, что возвращается через главные ворота, а не через боковые, потому что главные ближе к его дому. Знала, что в это время улица почти пуста — клан Учиха ужинает в своих домах, и только патрульные проходят раз в двадцать минут. В прошлой жизни она выучила его привычки слишком поздно. Когда он уже ушёл. Когда она часами сидела в госпитале, перебирая в памяти каждую мелочь, которую могла бы заметить раньше. Теперь она заметила. Шаги послышались раньше, чем она увидела его. Лёгкие, почти бесшумные — он всегда ходил так, будто земля не имела права его задерживать. Потом из-за поворота показалась фигура: тёмные волосы, клановая рубашка с веером на спине, протектор на лбу. Саске замедлил шаг. Он заметил её сразу — она видела, как изменилось его лицо. Не испуг. Не раздражение. Просто мгновенная настороженность: что она здесь делает. Он остановился в трёх метрах от неё. — Сакура. Не вопрос. Констатация. Голос ровный, без интонации. — Саске-кун, — она кивнула. Не улыбнулась. Не шагнула навстречу. Просто обозначила, что да, это она, и да, она ждала его. Он сунул руки в карманы. Жест, который она помнила по взрослому Саске, — но сейчас он выглядел иначе, потому что плечи были уже, а руки короче. Двенадцать лет. Ему было двенадцать лет, и он ещё не знал. — Зачем ты здесь? — Хотела поговорить. Саске выдохнул через нос. Не раздражённо — скорее, как человек, который ожидал чего-то подобного и уже устал от этого ожидания. — Нам не о чем говорить. Он не ушёл. Сакура заметила это сразу. Он сказал «не о чем говорить», но не сделал ни шага к воротам. Стоял и смотрел на неё — тёмные глаза, неподвижное лицо, — и ждал. Она могла бы сказать многое. Могла бы напомнить ему о команде, о миссиях, о том, что они теперь товарищи и должны держаться вместе. Но он не поверил бы. Он слишком хорошо чувствовал фальшь — всегда чувствовал, с самого детства, потому что вырос в доме, где слова и мысли редко совпадали. Поэтому она сказала правду. Не всю. Но ту часть, которую могла сказать. — Я видела, как ты тренируешься. Один. За рекой, на старом полигоне. Саске чуть прищурился. — Ты следила за мной. — Я искала место для тренировок. Увидела тебя. — И что? Она выдержала его взгляд. Не опустила глаза, не начала оправдываться. Просто стояла и смотрела в ответ — и это, кажется, сбило его с толку. Он привык, что Сакура смущается, краснеет, отводит взгляд. Сейчас перед ним стоял кто-то другой. — Я подумала, — сказала она медленно, — что мы могли бы тренироваться вместе. Он моргнул. Один раз. Потом уголок его рта дрогнул — не улыбка, скорее тень усмешки. — Зачем? — Потому что вдвоём эффективнее. — Мне не нужен напарник. — Я знаю. Она сказала это так просто, что он замолчал. Не ожидал. Думал, она начнёт уговаривать, объяснять, убеждать. Но она просто согласилась. — Ты сильный, Саске-кун, — продолжила она. — Ты тренируешься больше, чем кто-либо из нашего выпуска. Ты ставишь себе цели и идёшь к ним. Я это вижу. Она сделала паузу. Он не перебивал. — Я не прошу тебя рассказывать мне о себе. Я не прошу тебя быть моим другом. Я просто говорю: если ты захочешь, чтобы кто-то был рядом, — я буду. Тишина повисла между ними, густая, как вечерний воздух. Где-то в глубине квартала хлопнула дверь. Залаяла собака и тут же замолчала. Саске смотрел на неё. Она чувствовала, как он сканирует её лицо, ищет подвох, скрытый мотив. Он не доверял ей. Он не доверял никому, кроме, может быть, одного человека, — и этот человек был причиной, по которой он тренировался до темноты на старом полигоне за рекой. — Мой брат тоже говорил, что одиночество делает сильнее, — сказал он вдруг. Голос стал другим. Менее резким. Более... Сакура не могла подобрать слово. Не «грустным». Скорее — отстранённым, как будто он цитировал что-то, что заучил наизусть, но так и не понял до конца. — Он говорил, что шиноби должен полагаться только на себя. Что привязанности — это слабость. Что чем меньше людей вокруг, тем меньше шансов, что тебя предадут. Саске сунул руки глубже в карманы. Посмотрел куда-то в сторону, на фонарь, который мигнул и снова загорелся ровным светом. — Но он всегда был один, — сказал он тихо. — Всегда. Сакура не ответила сразу. Она знала, о ком он говорит. Знала, что Итачи говорил эти слова не потому, что верил в них, — а потому, что пытался защитить младшего брата от того, что сам собирался сделать. Или, может быть, он действительно верил. Может быть, он убедил себя в этом, чтобы выдержать то, что ему предстояло. Она не знала. Она никогда не спрашивала Итачи — в прошлой жизни не успела, а в этой ещё не было случая. — Может быть, он ошибался, — сказала она. Саске повернул голову. Посмотрел на неё — долгим, странным взглядом. — Ты не знаешь моего брата. — Не знаю. — Она не стала спорить. — Но я знаю, что даже сильные шиноби иногда нуждаются в напарниках. Не потому что слабые. А потому что есть вещи, которые нельзя сделать одному. Он молчал. Она видела, как дрогнули мышцы его челюсти — он хотел что-то сказать и не говорил. — Я не прошу тебя доверять мне, — повторила она. — Я просто предлагаю. — Почему ты это делаешь? Вопрос прозвучал резче, чем он, наверное, хотел. Сакура увидела, как он тут же пожалел о нём — дёрнул плечом, отвёл взгляд, — но слово было сказано. Почему ты это делаешь. Почему ты здесь. Почему ты не такая, как раньше. Она не могла ответить. Не могла сказать: «Потому что я видела, как ты умираешь. Потому что я видела, как ты уходишь. Потому что я знаю, что случится с твоим кланом, и я хочу, чтобы у тебя был кто-то, когда это произойдёт». Поэтому она сказала то, что тоже было правдой. — Потому что я знаю, каково это — быть одной. Она не добавляла «в толпе». Не объясняла, что имела в виду не одиночество в комнате, а одиночество среди людей — когда ты знаешь то, чего не знает никто, и не можешь рассказать. Когда ты носишь в себе будущее и не можешь его показать. Когда каждый разговор — это минное поле, и каждое слово нужно взвешивать, чтобы не взорваться. Но Саске, кажется, понял что-то своё. Он долго смотрел на неё. Потом выдохнул — медленно, почти беззвучно, — и переступил с ноги на ногу. — Тренироваться вместе, — сказал он. — Что ты умеешь? — Я хорошо бросаю кунаи. И у меня неплохой тайдзюцу. — Неплохой — это никакой. — Неплохой — это я могу продержаться против тебя минуту. Он чуть приподнял бровь. Она знала этот взгляд — оценивающий, почти профессиональный. Он прикидывал, стоит ли тратить время. — Минуту, — повторил он. — Против меня. — Да. — Ты врёшь. — Проверь. Она не улыбнулась. Не опустила взгляд. Просто стояла и ждала — и он, кажется, впервые за весь разговор увидел в ней не назойливую одноклассницу, а кого-то, с кем можно иметь дело. — Завтра, — сказал он. — В шесть. Не опаздывай. И пошёл к воротам. Сакура осталась стоять. Она не повернулась, не окликнула его, не сказала «спасибо» или «я приду». Просто смотрела, как он уходит — тёмный силуэт на фоне тёмного неба, — и слушала, как стихают его шаги. Ворота открылись и закрылись. Скрипнула калитка. И тишина. Она выдохнула. «Завтра в шесть. Не опаздывай». Он не ответил на её предложение. Он не сказал «да» или «я согласен». Он просто назначил время — и это значило больше, чем любое «да». Сакура подняла голову и посмотрела на небо. Звёзды ещё не появились, но край горизонта уже наливался тёмной синевой. Где-то там, за крышами квартала Учиха, жили люди, которые не знали, что им осталось несколько недель. Жил Итачи, который, возможно, уже получил приказ — или ещё не получил. Жил Саске, который сейчас, наверное, входил в свой дом, садился ужинать, смотрел на мать и отца и не знал, что видит их в последний раз. Она не могла остановить то, что произойдёт. Не могла предупредить его. Не могла изменить приказ, который уже формировался в кабинетах совета и в коридорах Корня. Но она могла сделать так, чтобы у него был кто-то. Не после. Не когда он уже уйдёт к Орочимару и закроет своё сердце на все замки. А сейчас. До того, как мир рухнет. Сакура развернулась и пошла по улице — прочь от квартала Учиха, к своему дому. Вечерний воздух холодил щёки. Фонари горели ровно. Где-то вдалеке слышался смех — наверное, из квартала Акимичи, где всегда ужинали допоздна. Она думала о завтрашней тренировке. О том, как будет стоять на старом полигоне за рекой в шесть утра, когда солнце только поднимется над лесом. О том, как Саске будет проверять её навыки — серьёзно, без скидок, — и как она будет держаться ровно настолько, чтобы он не разочаровался, но и не заподозрил лишнего. Она думала о том, что сегодня он дал ей шанс. Маленький. Хрупкий. Такой, который можно разрушить одним неверным словом или взглядом. Но он дал его — и это было больше, чем она ожидала. И ещё она думала о том, что он сказал про брата. «Он всегда был один. Всегда». Сакура сжала кулак в кармане плаща. Итачи не должен был быть один. Никто не должен был. Но мир, в котором они жили, — мир шиноби, мир миссий и приказов, мир, где двенадцатилетние дети становились оружием, а семнадцатилетние гении получали приказы, которые ломали их навсегда, — этот мир не оставлял им выбора. Или оставлял? Она не знала. Но она знала, что завтра в шесть утра будет стоять на полигоне. И Саске будет там. И это — уже что-то. Она свернула на свою улицу. Окна её дома светились — родители ждали. Она ускорила шаг. Завтра она вернётся в архив. Завтра она продолжит искать тех, кто знает. Завтра она снова будет думать о Какаши и о том, можно ли ему доверять. Но сегодня — сегодня она сделала то, что могла. Она не спасла клан Учиха. Но она, кажется, начала спасать Саске.