Пеленнор

Рог запел на рассвете. Боромир стоял на галерее над Великими Воротами, когда звук донёсся с севера — низкий, протяжный, накатывающий волнами. Не гондорский рог. Роханский. Десятки рогов, разом, и ветер нёс их голос над Пеленнорскими полями, над выжженной землёй, над рядами врага, которые уже начали отступать от ворот. Он замер. Рука, сжимавшая меч, дрогнула. Конница шла с севера. Он видел её с высоты — серую лавину, катящуюся по зелёному склону. Тысячи всадников. Тысячи копий, наклонённых вперёд. Солнце только поднималось из-за гор, и его лучи били в спину роханцам, и казалось, что сама земля двинулась в атаку. Рог всё пел. Боромир оттолкнулся от парапета. Повернулся. Побежал — не вниз, а вдоль галереи, к лестнице, где держали резерв. — Стройтесь! — Голос его перекрыл шум. — Все, кто может держать меч! Ворота открыть! Десятник с перевязанной головой уставился на него. — Капитан, таран… — Таран брошен. Они побегут. — Боромир указал мечом на север. — Слышишь? Это Рохан. Конница Теодена. Мы должны ударить, пока они бьют с фланга. Открывай ворота. Десятник колебался ровно миг. Потом кивнул и побежал к створкам. Боромир спускался, прыгая через ступени. Левое бедро горело, но он запретил себе хромать. Внизу, у ворот, уже собирались люди — те, кто держал строй всю ночь, кто стоял в первой шеренге, кто не спал и не ел. Лица серые, доспехи в саже, повязки в крови. Но глаза горели. — Рохан пришёл, — сказал Боромир, вставая в первый ряд. — Конница бьёт с севера. Мы ударим в лоб. Держать строй. Не отставать. Вперёд. Ворота дрогнули. Створки разошлись — медленно, со скрежетом, открывая пролом, за которым чернело выжженное поле. Боромир вышел первым. Воздух снаружи был другим — холодным, резким, пахнущим гарью и конским потом. Впереди, в двухстах шагах, враг перестраивался. Орки метались между осадными башнями. Тролли разворачивались на север, откуда уже доносился грохот — не рогов, а чего-то более глубокого, сотрясающего землю. Это шла конница. — Держать строй! — крикнул Боромир. Они двинулись. Не бегом. Шагом. Сплошной стеной щитов, ощетинившейся копьями. Слева и справа выходили другие отряды — из боковых ворот, из проломов, из-за баррикад. Гондор поднимался. Гондор шёл в атаку. Боромир шагал в первом ряду. Меч держал опущенным. Смотрел вперёд, на чёрную массу врага, и считал шаги. Сто пятьдесят шагов. Сто. Восемьдесят. Орки заметили их. Развернулись. Заверещали. Пятьдесят шагов. — Копья! Передний ряд опустил копья. Боромир перехватил меч обеими руками. Двадцать шагов. Он не услышал своего крика. Просто побежал. Столкновение было глухим, костяным — щит в щит, тело в тело. Боромир врезался в первого орка плечом, опрокинул, рубанул сверху. Меч вошёл глубоко, застрял. Он вырвал его рывком, развернулся, принял на щит удар кривой сабли. Ударил в ответ. Орк упал. Слева кричали. Справа звенела сталь. Строй держался. Гондорцы шли вперёд — медленно, шаг за шагом, оттесняя врага от ворот. Боромир двигался в общем потоке. Он не считал ударов. Не запоминал лиц. Он был частью стены — той самой, что держала город всю ночь, — и теперь стена двигалась. Где-то слева, на фланге, грохот стал оглушительным. Конница дошла. Боромир не видел этого. Он видел только то, что было перед ним: орка с топором, ещё одного, ещё. Он рубил, уворачивался, снова рубил. Пот заливал глаза. Левая рука под щитом онемела. Он не останавливался. Потом земля дрогнула иначе. Не от копыт. От падения. Что-то огромное рухнуло справа — один из троллей, пронзённый десятком копий. Боромир повернулся, чтобы обойти тушу, и краем глаза увидел поле. Конница прорвала строй. Роханцы шли клином — длинным, сверкающим, неудержимым. Зелёные плащи развевались за спинами. Копья входили в плоть и выходили. Впереди, на белом коне, скакал кто-то в золотом шлеме, и меч его поднимался и опускался, как молот. Теоден. Боромир увидел его на миг — только миг, — а потом орк с копьём бросился на него, и он отвлёкся, отбил, ударил. Когда он снова поднял голову, клин уже прошёл дальше. Белый конь скакал впереди, прокладывая дорогу сквозь вражеский строй. А потом с неба упала тень. Боромир не сразу понял, что это. Просто свет померк. Ветер ударил сверху — тяжёлый, смрадный, как дыхание бойни. Он поднял голову. Тварь была огромна. Крылатая. Чешуйчатая. С вытянутой пастью, из которой вырывался не то крик, не то скрежет. Она падала с неба на клин роханцев — и на ней, в седле из кости и железа, сидел всадник в чёрном. Не человек. Не орк. Нечто худшее. Назгул. Боромир не знал, который из них. Не имело значения. Тварь сложила крылья и рухнула вниз, целясь в белого коня. Он увидел, как конь встал на дыбы. Как золотой шлем сверкнул в последний раз. Как тварь ударила — не клювом, не когтями, а просто массой, тяжестью, ужасом. Белый конь рухнул. Всадник исчез под ним. — Нет! — крикнул кто-то рядом. Не Боромир. Голос был высокий, почти женский. Он не разобрал слов. Он не мог остановиться. Орки снова накатывали. Строй гондорцев дрогнул, но устоял. Боромир рубил, отступал, снова рубил. Его оттеснили вправо, к опрокинутой осадной башне. Он упёрся спиной в обгоревшее дерево и держал проход — один против троих, потом четверых. Меч стал тяжёлым, как мельничный жёрнов. Краем глаза он видел, как вокруг упавшего коня сгрудились роханцы. Как кто-то — женщина в доспехах, с мечом в руке, светловолосая — встала между телом и тварью. Как она ударила. Как тварь закричала. Как назгул пошатнулся. Эовин. Он узнал её — сестру Эомера. Видел мельком в Эдорасе, когда лежал раненый. Теперь она стояла над телом короля, и меч её поднимался и опускался, и тварь отступала. Боромир хотел пробиться к ней. Не смог. Орки давили. Он держал проход у башни — один, потом уже не один, кто-то из гондорцев встал рядом, — и не мог уйти. Назгул упал. Он не видел, как это случилось. Только услышал крик — нечеловеческий, тонкий, как игла, — и тень исчезла. Свет вернулся. Ветер стал чище. А потом он услышал другой крик. — Король пал! Король пал! Роханцы кричали. Не от страха. От ярости. Клин рассыпался и снова собрался — теперь вокруг упавшего коня, вокруг женщины, которая стояла над телом с окровавленным мечом. Боромир выдохнул. Отбил ещё один удар. Сделал шаг вперёд. Потом ещё. Бой продолжался. Он не запомнил, когда всё кончилось. Просто в какой-то миг перед ним не осталось никого — только тела. Свои и чужие, вповалку, на вытоптанной земле. Он стоял, опираясь на меч, и дышал. Воздух был горький, холодный. Солнце поднялось выше и теперь висело над горами — бледное, равнодушное. Поле простиралось до самого Андуина. Тысячи тел. Люди, орки, кони. Опрокинутые осадные башни, как скелеты невиданных зверей. Горящие остовы таранов. Знамёна — гондорские, роханские, вражеские, — втоптанные в грязь. И тишина. Не полная — где-то ещё кричали раненые, где-то перекликались уцелевшие, — но после грохота боя эта тишина казалась оглушительной. Боромир выпрямился. Меч выпал из руки — он поднял его, вложил в ножны. Пальцы не гнулись. Он огляделся. Люди вокруг были чужие — не его отряд, не его десяток. Гондорец с разбитым щитом сидел на земле и смотрел в пустоту. Двое ополченцев тащили раненого к воротам. Роханец в зелёном плаще стоял на коленях над телом коня и гладил его мёртвую морду. Боромир пошёл. Он не знал, куда идёт. Ноги несли сами. Он перешагивал через тела, обходил опрокинутые щиты, скользил на мокрой от крови траве. Левое бедро ныло так, что он почти не чувствовал его — только тупую, далёкую боль. Фарамир. Мысль пришла не сразу. Она пробилась сквозь усталость, сквозь гул в ушах, сквозь пустоту, которая накрыла его, как только бой кончился. Фарамир был на стене. На пятом ярусе. Или на четвёртом. Или… Он не помнил. Он не видел брата с того момента, как началась атака. С того момента, как запел рог. Боромир ускорил шаг. Он шёл через поле, вглядываясь в лица мёртвых. Гондорцы. Роханцы. Орки. Он переворачивал тела — чужие, незнакомые, — и шёл дальше. Пальцы стали липкими. Он не замечал. — Капитан! Кто-то окликнул его. Он не обернулся. — Капитан Боромир! Он остановился. Повернулся. Перед ним стоял гонец — тот самый, молодой, в лёгком доспехе, с гербом Цитадели. — Живой, — сказал Боромир. Не спросил. Констатировал. — Да, капитан. Ворота держатся. Враг отступает по всему полю. Роханцы гонят их к реке. Боромир кивнул. Молча. — Вы ранены, капитан? Он посмотрел на свои руки. Кровь. Чужая, не его. На плече — длинная царапина, но неглубокая. Он покачал головой. — Ты видел Фарамира? Гонец моргнул. — Капитана Фарамира? Нет. Не видел. — Иди. Помоги раненым. Гонец убежал. Боромир пошёл дальше. Теперь он шёл целенаправленно — туда, где бой был самым жарким. Туда, где горели осадные башни и где враг пытался прорваться к воротам. Он помнил: Фарамир должен был держать пятый ярус, но мог спуститься. Мог повести людей в контратаку. Мог… Он не додумал. Впереди, у опрокинутой башни, кто-то стоял на коленях. Высокий, в зелёном плаще, с длинными светлыми волосами, упавшими на лицо. Он не двигался. Просто стоял и смотрел вниз. Боромир подошёл ближе. Эомер. Маршал Рохана стоял над телом. Белый конь лежал на боку, с перебитыми ногами. Рядом, на истоптанной траве, — человек в золотом шлеме. Шлем был сбит набок. Лицо — серое, неподвижное, с открытыми глазами, — смотрело в небо. Теоден. Боромир остановился в трёх шагах. Он смотрел на короля. На его лицо — спокойное, почти умиротворённое, как у человека, который наконец закончил долгую работу. На его руку, всё ещё сжимавшую меч. На кровь, пропитавшую зелёный плащ. Эомер не обернулся. Он знал, что кто-то стоит за спиной. Но не шевелился. Боромир молчал. Слова были не нужны. Он знал, что такое стоять над мёртвым королём. Он знал, что такое стоять над мёртвым отцом. Он шагнул вперёд. Положил руку на плечо Эомера. Тяжело. Медленно. Так, чтобы маршал почувствовал вес. Эомер вздрогнул. Поднял голову. Лицо его было мокрым — не от пота. Он посмотрел на Боромира. Глаза красные, воспалённые, но сухие. Он не плакал. Просто смотрел. Боромир ничего не сказал. Только сжал плечо — один раз, крепко, — и отпустил. Эомер кивнул. Медленно. Коротко. Потом снова опустил голову. Боромир постоял ещё мгновение. Потом развернулся и пошёл дальше. Он шёл через поле. Мимо тел. Мимо раненых. Мимо победителей, которые не выглядели победителями. Роханцы собирали своих. Гондорцы собирали своих. Никто не кричал. Никто не праздновал. Победа пахла гарью и кровью. Фарамир. Имя билось в голове, как пульс. Он ускорил шаг. Потом побежал — неуклюже, хромая, припадая на левую ногу. Он пробежал мимо обломков тарана. Мимо груды тел, где гондорцы лежали вперемешку с орками. Мимо роханского знамени, воткнутого в землю, — зелёное полотнище, трепещущее на ветру. Он не видел брата. Он прошёл вдоль всей линии, где держали оборону ополченцы с пятого яруса. Спрашивал у каждого встречного. Никто не знал. Никто не видел. Капитан Фарамир повёл людей в контратаку — да, повёл. А потом? Неизвестно. Может, там, у восточного фланга. Может, у реки. Боромир пошёл к восточному флангу. Здесь бой был особенно жёстким. Земля была взрыта копытами. Тела лежали густо — орки, люди, кони. У опрокинутой повозки горел огонь. Кто-то стонал. — Фарамир! Он крикнул. Голос сорвался. Он крикнул снова. — Фарамир! Тишина. Только ветер и треск огня. Он обошёл повозку. За ней, у кучи оркских тел, кто-то сидел на земле — спиной к колесу, вытянув ноги. Серый плащ. Тёмные волосы. Лук, сломанный пополам, лежал рядом. Боромир замер. — Фарамир. Брат поднял голову. Лицо его было в грязи и крови. На лбу — глубокая ссадина. Левая рука висела плетью — неестественно вывернутая, сломанная или вывихнутая. Но глаза были живые. Усталые, красные, воспалённые — но живые. — Ты опоздал, — сказал Фарамир. Голос был хриплый, сорванный, но в нём звучало то, чего Боромир не слышал уже много дней. Не горечь. Не упрёк. Почти смех. — Я искал тебя, — сказал Боромир. — Я был здесь. — Я искал по всему полю. — Значит, плохо искал. Боромир опустился на колени. Прямо в грязь, в кровь, в обломки. Он протянул руки. Схватил брата за плечи. Притянул к себе. Фарамир не сопротивлялся. Он уткнулся лицом в плечо Боромира. Здоровой рукой сжал его плащ. Они стояли так долго. Может быть, минуту. Может быть, больше. Боромир чувствовал, как брат дышит — неровно, с хрипом, но дышит. Чувствовал его тепло. Чувствовал его живую, настоящую тяжесть. — Рука, — сказал он наконец. — Сломана. Кажется. — Идти можешь? — Могу. Боромир отстранился. Посмотрел на брата. Фарамир смотрел на него в ответ — устало, но спокойно. Как человек, который уже принял всё, что случилось, и всё, что ещё случится. — Отец? — спросил Фарамир. Боромир покачал головой. Фарамир закрыл глаза. Выдохнул. Медленно. Тяжело. — Когда? — Сегодня ночью. До битвы. Он… — Боромир запнулся. — Он сжёг себя. В усыпальнице. С палантиром. Я не смог его остановить. Фарамир открыл глаза. Посмотрел на брата. В его взгляде не было ни удивления, ни ужаса. Только понимание. То самое понимание, которое Боромир видел в этих глазах всегда — с того дня, как вернулся в Минас-Тирит. — Ты пробовал. — Да. — Этого достаточно. Боромир хотел возразить. Хотел сказать: нет, недостаточно. Хотел сказать: я должен был вытащить его. Должен был сбить факел. Должен был… Он промолчал. Потому что Фарамир смотрел на него, и в этом взгляде не было места для возражений. Брат всё понял. Как всегда. Без слов. Боромир помог ему подняться. Фарамир встал, пошатнулся, опёрся на здоровое плечо брата. Они пошли — медленно, шаг за шагом, через поле, усеянное телами. На полпути к воротам Фарамир остановился. Он смотрел в сторону — туда, где у опрокинутой башни всё ещё стоял на коленях Эомер. Роханцы собирались вокруг своего короля. Поднимали тело. Готовили носилки. — Теоден? — спросил Фарамир. — Пал. Фарамир кивнул. Он не сказал ничего. Только посмотрел на Боромира. И Боромир понял. Победа не пахла триумфом. Она пахла дымом и кровью. И в ней не было радости — только усталость. Та усталость, которая приходит после долгой работы. Работы, которая ещё не кончена. Они пошли дальше. У ворот их встретили. Кто-то крикнул: «Капитан!», кто-то побежал за лекарем. Боромир передал Фарамира на руки санитарам — двум женщинам в серых передниках, которые уже тащили носилки. — В лазарет. Третий ярус. Руку — сразу. Остальное — потом. Женщины закивали. Фарамира уложили на носилки. Он не спорил. Только смотрел на Боромира, пока его уносили. Боромир остался у ворот. Он стоял, прислонившись спиной к обгоревшей створке, и смотрел на поле. На роханцев, уносивших тело короля. На гондорцев, собиравших раненых. На чёрные остовы осадных башен. На знамёна, которые ещё не успели поднять. Ветер дул с востока. Холодный. Чистый. Без запаха гари. Боромир закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Отец мёртв. Брат жив. Город стоит. Он повторял это про себя — снова и снова, как молитву, как заклинание, как приказ, который нужно выполнить. Отец мёртв. Брат жив. Город стоит. Он открыл глаза. На горизонте, на востоке, над Андуином, поднимались паруса. Чёрные. Много. Они шли вверх по реке, против течения, и ветер надувал их чёрные полотнища. Корабли. Боромир оттолкнулся от ворот. Выпрямился. Рука сама легла на рукоять меча. — Корабли! — крикнул кто-то на стене. — Чёрные корабли с юга! Люди замерли. Те, кто тащил раненых, — замерли. Те, кто собирал оружие, — замерли. Все смотрели на реку. Чёрные паруса приближались. Боромир смотрел на них. В голове было пусто. Только одна мысль: не может быть. Мы победили. Мы удержали город. Не может быть, чтобы сейчас, когда всё кончилось… А потом на переднем корабле что-то взвилось. Знамя. Оно развернулось на ветру — не чёрное. Белое. Серебряное. И на нём — Древо. Белое Древо Гондора, а над ним — семь звёзд и корона. Не враг. Свои. Боромир смотрел, как корабли подходят к пристани. Как с них сходят люди — высокий человек в сером плаще, с мечом у пояса, и за ним — другие. Как они движутся к городу. Как Белое Древо на знамени трепещет на ветру. Арагорн. Он пришёл. С юга. На чёрных кораблях, которые все принимали за вражеские. Пришёл, когда битва уже кончилась. И Боромир вдруг понял, что стоит и улыбается. Губы сами разошлись — криво, устало, почти болезненно. Он не спасал мир. Не выигрывал битву. Не вёл за собой армии. Он просто стоял у ворот своего города и смотрел, как возвращается король. И впервые за долгое время этого было достаточно.