Костёр

Боромир взошёл на седьмой ярус затемно. Факелы в Цитадели не горели. Двор перед башней был пуст — ни стражи у дверей, ни гонца на ступенях. Только ветер с востока гнал по плитам сухую пыль и пепел. Где-то внизу, у ворот, ещё бил таран, но здесь, наверху, звук был глухой, далёкий, как шум моря в раковине. Он пересёк двор. Вошёл в башню. Лестница — сто ступеней, он знал каждую — вела наверх, к восточным покоям. Он поднимался быстро, не давая себе времени думать. Левое бедро ныло, но он уже привык. У дверей никого не было. Он остановился. Прислушался. Из-за двери не доносилось ни звука — ни голоса, ни шагов, ни дыхания. Только запах. Масло. Горячее ламповое масло, густое, сладковатое. И ещё что-то — едкий, химический дух старого камня, нагретого руками. Боромир толкнул дверь. Она подалась без скрипа. Он вошёл в усыпальницу. Здесь горели лампы — не факелы, а масляные светильники на бронзовых цепях. Их было много, больше, чем нужно для одной комнаты. Они заливали усыпальницу ровным желтоватым светом, и в этом свете всё казалось плоским, ненастоящим — и каменные плиты пола, и балки потолка, и резной стол у восточного окна. На столе лежал палантир. Чёрный шар размером с человеческую голову, гладкий, как замёрзшая вода. Он не светился. Он просто лежал — тяжёлый, тёмный, впитывающий свет ламп. Рядом с ним, на столе, стояла пустая чаша. На полу, у ножки стола, валялся опрокинутый кубок. Денетор стоял спиной к двери. Он был в том же чёрном плаще, что и всегда. Серебряные волосы падали на плечи — спутанные, давно не знавшие гребня. Он не обернулся на звук шагов. Он смотрел в палантир — или на палантир, Боромир не мог понять. Глаза отца были открыты, но в них не было ни зрачков, ни белков — только тёмный провал, отражавший свет ламп. — Отец. Денетор не шевельнулся. — Отец, это Боромир. Я пришёл. Молчание. Лампы тихо потрескивали. Ветер с востока бил в окно, но ставни были закрыты, и ветер только гудел в щелях — низко, протяжно, как струна. Боромир шагнул ближе. Теперь он видел то, чего не заметил от двери. Вдоль стен усыпальницы, у каменных плит пола, были сложены дрова. Не просто охапки хвороста — аккуратные, плотно уложенные поленья, переложенные паклей. Они шли вдоль всех четырёх стен. Посередине, между столом и дверью, оставался узкий проход — как дорожка к алтарю. Погребальный костёр. Он был готов. Не начат — но готов. Поленья лежали ровно, пакля топорщилась сухими прядями. Масло. Теперь Боромир понял запах. Лампадное масло, которым были пропитаны дрова. — Я знал, что ты придёшь, — сказал Денетор. Голос его был тих и ровен. Он не обернулся. — Ты всегда приходишь. Когда уже поздно. Когда ничего нельзя изменить. Ты приходишь и стоишь, и ждёшь, что я скажу тебе то, что ты хочешь услышать. — Я пришёл, потому что ты здесь, — сказал Боромир. — Ты заперся. Ты не отвечаешь. Город в осаде, отец. Таран у ворот. Пожар на пятом ярусе. Стены держатся, но им нужен наместник. — Стены держатся, — повторил Денетор. В его голосе не было ни вопроса, ни удивления — только усталая, глубокая ирония. — Ты в это веришь? Ты стоишь на стене, с мечом в руке, и веришь, что стены держатся? — Я знаю. Я был там. Я был у ворот. Я видел таран — он горит, отец. Лучники бьют по нему зажигательными. Он не пробил створки. — Пробьёт. — Ещё нет. — Пробьёт, — повторил Денетор. — Я видел. Я видел, как ворота падают. Я видел, как они входят. Я видел, как горят башни — все башни, до единой, — и Белое Древо, и Цитадель. Я видел всё. То, что ты видишь сейчас, — это ещё не случилось. Но оно случится. Камень не лжёт. Боромир смотрел на отца. На его прямую спину. На пальцы правой руки, лежавшие на краю стола, в дюйме от палантира. — Камень показывает то, что ему приказывают показать, — сказал Боромир. — Ты сам учил меня этому. Враг показывает тебе гибель — только гибель, ничего кроме гибели, — и ты веришь. Ты смотришь и веришь, и не выходишь на стену, чтобы увидеть то, что есть на самом деле. — То, что есть на самом деле, — Денетор наконец обернулся, — это ты. Мой сын. Мой наследник. Капитан Белой Башни. Человек, которого я послал на север за Кольцом. Он смотрел на Боромира. Глаза его были сухи, красны, воспалены — но теперь в них появилось что-то ещё. Не гнев. Не безумие. Хуже. Узнавание. Как будто он только сейчас понял, кто перед ним стоит. — Ты вернулся, — сказал Денетор. — Без Кольца. Без рога. Без полуросликов. С тремя стрелами в теле и с ложью на языке. — Я не лгал тебе. — Ты сказал, что Кольцо ушло на восток. Что полурослик понёс его в Мордор. Что так было решено на совете у Элронда. — Денетор говорил медленно, и каждое слово падало, как камень в воду. — Ты сказал мне это, и я должен был поверить. Но я смотрел в камень. Я видел то, чего ты не сказал. Боромир молчал. — Ты протянул руку, — сказал Денетор. — Ты хотел взять его. Ты стоял перед полуросликом и требовал Кольцо — для Гондора, для меня, для себя. Ты сделал то, что сделал бы любой человек на твоём месте, и ты провалился. Ты не смог. Ты упустил его. И теперь ты стоишь здесь и говоришь мне, что стены держатся. Тишина. Лампы трещали. Ветер гудел в ставнях. — Да, — сказал Боромир. Денетор моргнул. — Да, — повторил Боромир. — Я протянул руку. Я хотел взять его. Я стоял перед полуросликом и говорил себе, что это для Гондора, для победы, для тебя. Я говорил себе это, пока не понял, что лгу. Он замолчал. Сглотнул. — Я не взял его. Я упал — и поднялся. Я дрался с орками, пока во мне было три стрелы. Я вернулся сюда не затем, чтобы ты простил меня. Я вернулся, потому что это мой город. Мои люди на стене. Мой брат на стене. И я не уйду, пока они держатся. Денетор смотрел на него. Долго. Потом его губы дрогнули — не улыбка, а скорее судорога. — Ты не уйдёшь, — сказал он. — Конечно. Ты капитан. Ты сын своего отца. Ты будешь стоять до конца. Он отвернулся. Снова к палантиру. Снова к окну, за которым поднималось зарево — это горел пятый ярус. — Ты привёл в Гондор чужака, — сказал он, не оборачиваясь. — Северного бродягу, который называет себя наследником Элендила. Он идёт сюда. Я видел его в камне. Он поведёт за собой мёртвых — и живых. Он войдёт в этот город и сядет на трон моих предков. — Арагорн не враг Гондору. — Арагорн — конец Гондора, — голос Денетора стал резче. — Конец дома наместников. Конец моего рода. Ты привёл его сюда. Ты, мой сын, мой наследник, привёл человека, который займёт твоё место. — Я привёл союзника. Человека, который спас мне жизнь. Который вытащил меня с поляны, когда я истекал кровью. Если бы не он, ты хоронил бы меня, а не разговаривал со мной. Денетор резко обернулся. — Лучше бы я тебя хоронил. Слова ударили. Боромир стоял. Он чувствовал их — там, где ещё не зажило после трёх стрел, — и стоял. — Мёртвый сын — это сын, которого можно помнить, — сказал Денетор. — Мёртвый сын — это герой. Это тот, кто пал за Гондор, с рогом в руке, с мечом в руке, с именем на устах. А ты… ты живой. Ты вернулся без Кольца, без рога, без победы. Ты стоишь здесь и говоришь мне, что стены держатся. Но на что ты годен, кроме этого? Он шагнул к Боромиру. Теперь они стояли в двух шагах друг от друга — отец и сын, наместник и капитан. — Ты хочешь знать, что я видел в камне? Я видел тебя. На Амон-Хене. Ты стоял над полуросликом, и рука твоя тянулась к Кольцу. Ты смотрел на него, и в глазах твоих было то, чего я никогда не видел. Не слабость. Нет. Желание. Ты хотел его. Ты хотел его так, как хочешь воздуха, воды, жизни. И ты отпустил. Он замолчал. Его лицо было в дюйме от лица Боромира. — Ты отпустил. Почему? Почему ты не взял его? Ты мог. Ты был один. Полурослик был меньше тебя, слабее. Ты мог взять Кольцо и вернуться. Почему? Боромир смотрел в глаза отца. Красные. Воспалённые. Безумные. И в них был вопрос — не упрёк, не обвинение. Вопрос. Настоящий. Может быть, первый настоящий вопрос, который отец задал ему за всю жизнь. — Потому что это было неправильно, — сказал Боромир. Денетор отступил на шаг. Как от удара. — Неправильно, — повторил он. — Вот оно что. Неправильно. Он засмеялся. Смех был тихий, сухой, похожий на кашель. — Мой сын. Мой наследник. Капитан Белой Башни. Человек, который держал в руке судьбу Гондора — и отпустил, потому что это было неправильно. Он повернулся. Медленно, тяжело переставляя ноги, подошёл к стене. Наклонился. Поднял с пола факел — длинный, пропитанный маслом, с намотанной на конец паклей. — Тогда уходи, — сказал он. Боромир смотрел на факел. — Отец… — Уходи. Ты мне больше не нужен. Ты не мой сын. Ты — человек, который отпустил Кольцо, потому что это было неправильно. Ты — человек, который привёл в мой город чужого короля. Ты — человек, который стоит и смотрит, как я умираю, и говорит, что стены держатся. Ты мне не нужен. Уходи. Он опустил факел. Поднёс его к лампе. Пакля занялась сразу — ярко, жадно, с треском. Боромир бросился к нему. Он не думал. Он просто двигался — через проход между поленьями, через запах масла, через жёлтый свет ламп. Он схватил отца за запястье. Пальцы сомкнулись на тонкой кости, на сухой старческой коже. — Отдай факел. — Отпусти. — Отдай факел. Ты не умрёшь здесь. Ты пойдёшь со мной. Ты выйдешь на стену. Ты увидишь, что город стоит. Что люди дерутся. Что Фарамир… — Фарамир мёртв. Боромир замер. — Что? — Фарамир мёртв. Я видел. В камне. Он лежит на поле, и стрела торчит у него из груди. Он не вернётся. Мой младший сын мёртв. Мой старший сын — предатель. У меня нет сыновей. Отпусти. Денетор вырвал руку. С неожиданной силой — не старческой, не безумной, а той, что даётся только людям, которым уже нечего терять. Боромир пошатнулся. Левое бедро подвело — старая рана отозвалась острой болью, и он отступил на шаг, чтобы не упасть. Этого шага хватило. Денетор повернулся. Опустил факел. Коснулся им дров. Пакля вспыхнула. Огонь пошёл по поленьям быстро — слишком быстро, как будто только этого и ждал. Масло горело синим, прозрачным пламенем, почти невидимым в свете ламп. Дрова трещали. Дым поднимался к потолку — густой, чёрный, едкий. — Отец! Боромир шагнул вперёд. Снова. Но теперь между ним и Денетором была стена огня. Невысокая, пока невысокая — но растущая. Он видел сквозь неё лицо отца: спокойное, почти умиротворённое, как у человека, который наконец закончил долгую работу. — Уходи, — сказал Денетор. — Ты мне больше не нужен. — Фарамир жив. Он на стене. Он держит пятый ярус. Он не ранен. Я говорил с ним час назад. Денетор покачал головой. — Камень не лжёт. — Камень лжёт! — Боромир почти кричал. — Ты сам сказал: он показывает то, что ему приказывают. Враг приказывает ему показывать гибель. Только гибель. Фарамир жив. Город стоит. Таран горит. Выйди со мной. Выйди и посмотри. Денетор стоял. Огонь поднимался вокруг него — теперь уже выше пояса. Жёлтые языки лизали край плаща. Он не замечал. Он смотрел на Боромира сквозь пламя, и в глазах его была пустота. — Ты лжёшь, — сказал он. — Ты лгал мне всегда. Ты лгал, когда говорил, что Кольцо ушло на восток. Ты лгал, когда говорил, что не протягивал руку. Ты лгал, когда говорил, что вернулся ради Гондора. Ты вернулся ради себя. Чтобы я простил тебя. Чтобы я сказал, что ты не виноват. Но ты виноват. Ты упустил Кольцо. Ты привёл чужака. Ты погубил всё. Огонь поднимался. Теперь он был между ними — высокий, жаркий, ревущий. Боромир чувствовал жар лицом. Чувствовал, как нагревается металл нагрудника. Он стоял. — Я не прощу тебя, — сказал Денетор. — Никогда. Уходи. Боромир смотрел на отца. Он видел его лицо — последний раз. Пламя искажало черты, делало их зыбкими, текучими, как воск. Серебряные волосы вспыхнули. Плащ занялся. Денетор не шевелился. Он стоял в огне, прямой, как свеча, и смотрел на сына пустыми глазами. Боромир отступил. Шаг. Ещё шаг. Он пятился к двери, не отводя глаз от огня. Дым ел глаза. Горло драло. Он дошёл до порога. Нащупал рукой дверной косяк. Остановился. — Прощай, отец. Денетор не ответил. Боромир закрыл дверь. Он стоял в коридоре. Прислонился спиной к каменной стене. Закрыл глаза. Из-за двери доносился треск — ровный, деловитый, как работа дровосека. Пахло дымом. Горячим маслом. Горящим деревом. Он открыл глаза. Отлепился от стены. Пошёл по коридору. Левое бедро горело. В горле стоял ком — сухой, твёрдый, не дававший дышать. Он шёл, хромая, и считал шаги. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Лестница. Ступени, ведущие вниз. Сто ступеней — он знал каждую. На середине лестницы он остановился. Прислонился лбом к холодному камню. Стоял так долго — может быть, минуту, может быть, больше. Треск огня доносился сверху, уже глуше. Ветер гудел в бойницах. Где-то далеко внизу, у ворот, всё ещё бил таран. Он оттолкнулся от стены. Пошёл дальше. Двор Цитадели был пуст. Белое Древо стояло чёрным скелетом. На востоке, над горами, занимался рассвет — серый, пыльный, безрадостный. Боромир пересёк двор. У ворот Цитадели стоял часовой. Молодой парень, почти мальчик. Он вытянулся при виде капитана. — Наместник мёртв, — сказал Боромир. Часовой моргнул. Лицо его побелело. — Усыпальница горит. Пусть горит. Никого не посылать. Дверь не открывать. Понял? — Да, капитан. Боромир пошёл вниз. Он спускался по ярусам — седьмой, шестой, пятый. На пятом ещё дымились развалины трёх домов. Люди таскали воду. Женщина в ночной рубахе, та самая, с кожевенной улицы, стояла у колодца и смотрела на него. Он прошёл мимо. Четвёртый ярус. Третий. Здесь, у внутренней стены, грели смолу. Котлы гудели. Воздух был густой, горький. Солдаты у чанов провожали его взглядами. Он не говорил с ними. Второй ярус. Первый. Великие Ворота. Здесь всё было так же, как час назад. Десятник с перевязанной головой стоял у жёлоба. Солдаты таскали мешки с песком. Таран бил — бум, пауза, бум, — но теперь реже. Медленнее. Как будто враг устал. Боромир подошёл к воротам. Он смотрел на створки. На трещину, которая шла от верха до низа. На железные полосы, выгнутые наружу. На пыль, всё ещё сыпавшуюся с притолоки. — Капитан! Десятник бежал к нему. Лицо его было в саже, но глаза блестели. — Таран замедлился. Они теряют людей. Лучники бьют по ним, и они не могут подойти ближе. Ворота держатся. Боромир кивнул. — Хорошо. — Что с наместником? Приказ о факелах… — Наместник мёртв. Десятник замер. Его лицо — то, что было видно под бинтами, — стало серым. — Командование на мне, — сказал Боромир. — Ворота держать. Людей не снимать. Я буду на стене. — Да, капитан. Боромир повернулся. Пошёл к лестнице, ведущей на галерею. Он поднимался медленно. Нога не слушалась. В ушах стоял треск — тот, из усыпальницы, — и голос отца. «Ты мне больше не нужен». Он повторял эти слова, шаг за шагом, как молитву, как заклинание, как приказ, который нужно выполнить. На галерее было ветрено. Рассвет разгорался над горами — серый, холодный, как сталь. Боромир подошёл к парапету. Опёрся на него руками. Посмотрел вниз. Там, перед воротами, чернело выжженное поле. Таран стоял — огромный, осевший набок, с обгоревшим навесом. Вокруг него лежали тела. Орки, люди, кто-то ещё — не разобрать. Лучники на башнях всё ещё били, но реже. Враг отступал. Первая ночь осады кончилась. Боромир стоял, глядя на поле. Ветер трепал край плаща. Пальцы сжимали камень парапета — холодный, шершавый, настоящий. Отец мёртв. Он повторил это про себя. Ещё раз. Ещё. Отец мёртв. Фарамир жив. Город стоит. Таран отбит. Он смотрел на восток, где над горами поднималось солнце, и не чувствовал ничего. Ни горя. Ни облегчения. Ни гнева. Только пустоту — ровную, глубокую, как колодец. Он оттолкнулся от парапета. Развернулся. Пошёл вдоль галереи — туда, где на пятом ярусе догорали дома. Работа не кончилась. Она только начиналась. Он шёл, хромая, и не оборачивался.