Осада

Первый камень ударил в четвёртом часу ночи. Боромир стоял на стене шестого яруса, когда небо на востоке раскололось глухим, утробным гулом. Потом — треск, далёкий, как будто кто-то сломал сухую доску размером с дом. Потом — крик. Не боевой, не командирский — обычный, женский, высокий, полный ужаса. Пятый ярус. Жилой квартал у восточной стены. Боромир развернулся. Над крышами поднимался столб пыли — светлый, почти белый в свете факелов. Камень пробил черепицу, перекрытие, ушёл вглубь здания. — Сигнальщик! — Его голос перекрыл шум. — Огни на стену. Лучников на позиции. Сигнальщик — молодой парень, Каллон — поднёс рожок к губам. Низкий, протяжный звук разлился над стеной. Через несколько секунд с седьмого яруса ответили таким же. Потом с пятого. С четвёртого. Город просыпался. Люди на стене уже бежали. Солдаты занимали места у зубцов, натягивали тетиву, проверяли колчаны. Боромир прошёл вдоль стены быстрым шагом. Левое бедро ныло — старая рана всегда давала о себе знать перед долгой работой, — но он не замедлялся. Он считал. Факелы на башнях: зажжены. Чаны со смолой: на местах, у каждой второй бойницы. Лучники: три десятка на этом участке, ещё два на соседнем. Мало. Всегда мало. — Гелдир! Десятник, коренастый мужик с обожжённой щекой, обернулся. — Смолу не лить без команды. У нас её на три дня, если экономить. Если жечь на каждый камень — к вечеру останемся с пустыми чанами. — А если лестницы? — Тогда лей. Но сперва убедись, что лестница у стены. Я не хочу, чтобы люди жгли смолу от страха. Гелдир кивнул. Боромир пошёл дальше. На лестнице, ведущей на пятый ярус, толпились горожане. Женщина в ночной рубахе, босая, прижимала к груди ребёнка. Ребёнок плакал — тонко, надрывно. За ней стояли ещё трое: старик в накинутом на плечи одеяле, молодой парень с плотницким топором, девушка с узлом в руках. Они загораживали проход. — Назад. Всем вниз. В убежища. Женщина не двинулась. Она смотрела на него — не на капитана, а просто на человека в доспехе, который стоял между ней и чем-то, что летело с неба. — Там мой дом. Там муж. Он не вышел. — Кожевенная? Третий дом от стены? Она кивнула. — Твоего мужа выведут. Сейчас туда идут люди. Но ты должна уйти с лестницы. Ты мешаешь солдатам. Она не двигалась. Ребёнок плакал громче. Сзади уже напирали — двое стражников с носилками, кто-то из ополченцев, лекарь с сумкой. — Ты слышишь меня? — Боромир понизил голос. — Ты стоишь на пути. Каждая секунда, которую ты здесь проводишь, — это секунда, которую я не могу потратить на оборону. Твой муж будет жив, если ты дашь нам работать. Уходи. Он не кричал. Он говорил ровно, глядя ей в лицо, и что-то в его голосе — не угроза, не приказ, а просто усталая, тяжёлая убеждённость — заставило её отступить. Она шагнула в сторону, прижимая ребёнка, и пошла вниз по лестнице, босая, не оборачиваясь. Боромир уже не смотрел ей вслед. Он поднимался на шестой ярус. Там, на площадке у восточной башни, стояли капитаны. Четверо мужчин в посечённых доспехах, с факелами в руках. Они ждали его. — Что на пятом? — спросил Боромир. — Три дома разбиты, — ответил капитан стражи, седой мужик по имени Барахир. — Пожара нет. Людей выводят. — Потери? — Пока двое. Женщина и старик. Задавило балкой. Боромир кивнул. — Смену через три часа. Барахир, твои люди на стене до рассвета. Потом их сменят ополченцы. Готовьте чаны со смолой на нижних ярусах — не ждите, пока начнут лезть. И проверьте восточные ворота. Если таран пойдёт — я хочу знать об этом раньше, чем он ударит. — А вы, капитан? — Я буду на стене. Потом — внизу. Второй камень ударил, пока он спускался. Этот пришёлся ниже — по третьему ярусу, у самых ворот. Боромир почувствовал удар ногами: дрожь прошла по лестнице, по стенам, по всему телу. Он ускорил шаг, хромая сильнее, чем обычно, но не обращая на это внимания. На третьем ярусе пахло смолой. Здесь, у внутренней стороны городской стены, были устроены котлы — огромные, чугунные, на цепях. Смолу грели круглые сутки, и воздух здесь был густой, тяжёлый, пропитанный горьким дымом. Боромир прошёл вдоль ряда котлов. У каждого стояли двое — один мешал смолу длинным шестом, другой следил за огнём. Лица у людей были серые от усталости и копоти. — Когда заправляли последний раз? — спросил он у старшего, коренастого мужика с обвязанными тряпками руками. — Час назад, капитан. Но смола жидкая. Слишком много песка. — Покажи. Мужик зачерпнул смолу черпаком на длинной рукояти, вылил на каменный пол. Смола растеклась медленно, лениво, как густой мёд. Боромир смотрел на неё несколько секунд. Потом покачал головой. — Годится. Но не для лестниц — для лестниц нужна горячее. Эту — на ворота. Если таран пойдёт, будете лить отсюда, через жёлоб. Понял? — Понял. — Где запас стрел? — В подвале под башней. Три тысячи. — Три — это на сутки. К вечеру привезут ещё. Если не привезут — стреляйте через раз. Мужик кивнул. Боромир пошёл дальше. У лестницы, ведущей на четвёртый ярус, он столкнулся с Фарамиром. Брат стоял в тени арки, в сером плаще, с луком за спиной. Лицо его было спокойным, но Боромир видел: глаза красные, воспалённые. Фарамир не спал. Возможно, уже вторые сутки. — Что на стене? — спросил Фарамир. — Держат. Пока — держат. Ты почему здесь? Я думал, ты на пятом. — Был на пятом. Там пожара нет. Людей вывели. — Фарамир помолчал. — Я говорил с отцом. Боромир замер. Рука сама легла на рукоять меча — не угрожая, просто от напряжения. — Когда? — Час назад. До первого камня. Он был в зале. Сидел над картой. Сказал, что будет в башне, если понадобится. — В башне — это где? — В верхних покоях. Там, где… — Фарамир не договорил. Они оба знали. Верхние покои, восточное окно, стол с палантиром. — Он был… — Боромир запнулся. — В себе? Фарамир покачал головой. Медленно, коротко, как человек, который не хочет произносить это вслух. — Я не знаю. Он говорил разумно. Приказы были верные. Но глаза… Он смотрел не на меня. Он смотрел сквозь. Боромир выдохнул. Воздух на третьем ярусе был тяжёлый, смоляной, и каждый вдох драл горло. — Я пойду к нему. — Сейчас? — Когда смогу. Сперва — ворота. Он положил руку на плечо брата. На секунду задержал. Потом отпустил и пошёл вниз, к Великим Воротам. Грохот тарана он услышал за три пролёта. Звук был другой — не такой, как удары камней. Камни били сверху, глухо, с раскатом. Таран бил внизу, в основание, и звук был низкий, утробный, как удар огромного сердца. Бум. Пауза. Бум. Пауза. Бум. Ворота держались. У ворот было людно. Солдаты таскали мешки с песком, складывали их у створок. Кто-то забивал клинья между балками. Кто-то поливал дерево водой — от огня. Десятник, высокий, с перевязанной головой, кричал на людей, размахивая рукой. — Капитан! — Он увидел Боромира и шагнул к нему. — Третий удар, и балки трещат. Долго не выдержат. — Сколько у тебя людей? — Тридцать. Ещё двадцать наверху, на галерее. — Смола есть? — Есть. Два чана. Но мы не можем лить — таран далеко, а жёлоб забит. — Покажи. Десятник повёл его к стене. Жёлоб — каменный сток, выходящий наружу над воротами, — был забит щебнем. — Работайте. Шестами, руками, чем угодно. Через четверть часа жёлоб должен быть чист. Если таран подойдёт ближе — лейте смолу. Лейте много. И факелы следом. — Понял. — Десятник уже разворачивался, уже кричал на людей. Боромир стоял у ворот. Бум. Пауза. Бум. Он смотрел на створки — сталь, дерево, железо, — и видел, как они вздрагивают. Едва заметно. Как веки спящего человека. Он повернулся. Рядом стоял гонец — молодой парень в лёгком доспехе, с гербом Цитадели на груди. — Ты знаешь дорогу в верхние покои? — Да, капитан. — Пойдёшь к наместнику. Скажешь: таран у ворот. Ворота держатся, но долго не выдержат. Нужен приказ зажечь факелы на башнях. Все факелы. Чтобы видно было, куда бить. Гонец кивнул и побежал. Гонец вернулся через полчаса. Боромир был всё там же — у ворот, рядом с десятником. Жёлоб уже прочистили, и смола текла наружу, но таран был ещё далеко, и горящая смола растекалась по земле, не достигая цели. Гонец подошёл, запыхавшийся, бледный. — Капитан… — Говори. — Наместника нет в зале. Боромир повернулся. Медленно. Как человек, который услышал то, чего ждал, но всё равно не был готов. — Где ты искал? — В зале Совета. В тронном зале. В приёмной. Везде на верхнем ярусе. — В башне? В верхних покоях? — Там заперто. Я стучал. Никто не ответил. Боромир молчал. Бум. Пауза. Бум. Звук тарана стал громче — или ему казалось. — Стража у дверей была? — Нет, капитан. Стража сказала, что наместник велел им уйти. Ещё в полночь. С тех пор его никто не видел. Полночь. Пять часов. Пять часов он сидит там, наверху, перед камнем, и смотрит. И город горит, и ворота трещат, а наместник Гондора сидит в запертой комнате и не отвечает на стук. — Иди, — сказал Боромир гонцу. — Возвращайся на стену. Гонец ушёл. Боромир стоял у ворот. Рука его лежала на рукояти меча. Пальцы сжимались и разжимались — медленно, ритмично, как будто он считал удары тарана. Подошёл десятник. — Капитан. Что с факелами? — Факелов не будет. — Но… — Факелов не будет. Приказа нет. Наместник… занят. Он сказал это ровно, без горечи, и десятник понял. Он не спрашивал больше. Просто кивнул и вернулся к своим людям. Боромир поднял голову. Ворота вздрагивали. Пыль сыпалась с притолоки. Где-то наверху, на седьмом ярусе, в запертой комнате, человек, которого он называл отцом, смотрел в камень и не видел ничего, кроме собственной гибели. — Капитан! — К нему бежал ещё один гонец, с восточной стены. — Камни бьют по пятому ярусу. Три дома горят. Люди просят помощи. — Помощь будет. Иди. Он развернулся. Позвал десятника. — Ты остаёшься за старшего. Ворота держать. Если таран пробьёт — отходите к лестницам и держите проходы. — А вы? — Я на стене. Потом — в Цитадель. Он пошёл вверх, к свету, к огню, к людям, которые ждали. Левое бедро горело. Плечо ныло. В ушах стоял грохот тарана. На пятом ярусе горели дома. Огонь был ещё не страшный — не тот, что пожирает целые улицы, — но уже настоящий. Он лизал черепицу, выбивался из окон, трещал в сухих балках. Люди таскали воду. Цепочка от колодца до горящего дома — вёдра, руки, крики. Женщины стояли на коленях у стены, прижимая к себе детей. Старик в разорванной рубахе сидел прямо на мостовой и смотрел на огонь пустыми глазами. Боромир прошёл мимо. Он не мог здесь задерживаться. Он видел: водой огонь не потушить. Нужен песок. Нужны мокрые одеяла. Нужны люди, которые разберут крышу соседнего дома, чтобы огонь не перекинулся. Но у него не было людей. Все были на стене. — Ты! — Он схватил за плечо парня, который бежал с пустым ведром. — Бросай воду. Бери топор. Лезь на крышу соседнего дома. Снимай черепицу. Огонь не должен пойти дальше. Парень смотрел на него непонимающе. — Ты слышал? Крышу. Разбирай. Иначе сгорит весь ярус. Парень кивнул. Побежал. Боромир не знал, справится ли он. Он уже шёл дальше. У лестницы его догнал Фарамир. — Ты был у ворот? — Был. — Что там? — Держатся. Пока. — Боромир не сбавлял шага. — Отец заперся в башне. С палантиром. Не отвечает. Фарамир ничего не сказал. Только выдохнул — длинно, тяжело, как человек, который поднимает груз и знает, что придётся нести. — Я пойду к нему. — Нет. — Боромир… — Нет. Ты нужен здесь. На пятом ярусе пожар. На четвёртом паника. На третьем готовят смолу. Кто-то должен держать город, пока я иду наверх. — А ты справишься? С ним? Боромир остановился. Повернулся к брату. Лицо его было в саже, на скуле темнела царапина, левая рука прижималась к боку. — Я не знаю. Но я капитан. И я его сын. Другого некому. Фарамир смотрел на него. Потом кивнул. Медленно. — Я буду на стене. Если что — зови. — Позову. Боромир пошёл вверх. В Цитадели было тихо. Здесь, на седьмом ярусе, не было слышно ни тарана, ни криков, ни треска огня. Ветер дул с востока, принося запах пыли и далёкого дыма. Белое Древо стояло чёрным скелетом. Двор был пуст. Боромир пересёк его быстро, не глядя по сторонам. Вошёл в башню. Лестница, коридор, ещё лестница. Наверху, у дверей верхних покоев, было темно. Факелы не горели. Стражи не было. Он остановился у дверей. Прислушался. Тишина. — Отец. Никакого ответа. — Отец! — Громче. Так, что эхо разнёсся по коридору. Тишина. Боромир ударил кулаком в дверь. Раз. Другой. Третий. Дерево гудело. Он бил, пока рука не заболела. — Открой! Это Боромир! За дверью что-то шевельнулось. Шорох. Шаг. Медленный, тяжёлый, как будто человек шёл сквозь воду. Дверь приоткрылась. Денетор стоял в проёме. Он был в том же плаще, что и вчера. Лицо его было серым, как пепел. Глаза — сухие, красные, воспалённые — смотрели не на Боромира, а сквозь, куда-то в стену за его спиной. — Что тебе? — Голос был хриплый, сорванный, как будто он долго кричал. — Город в осаде. Таран у ворот. Пожар на пятом ярусе. Я ждал твоего приказа о факелах. Его не было. — Факелы… — Денетор моргнул. Медленно, как человек, который забыл, что у него есть веки. — Факелы не нужны. — Нужны. Лучники не видят, куда стрелять. — Не нужны. Потому что это не имеет значения. Боромир замер. Он смотрел на отца. На его лицо. На его глаза. И видел то, чего не видел раньше. Не гнев. Не презрение. Пустоту. Страшную, глубокую пустоту, в которой не было ни сына, ни города, ни войны. — Что ты видел? — спросил Боромир. Голос его был тих. — В камне. Что ты видел? Денетор покачал головой. — Всё. Я видел всё. Он отвернулся. Пошёл обратно в комнату — медленно, шаркая, как старик. Дверь осталась открытой. В комнате было темно, только на столе, у восточного окна, лежал палантир — чёрный шар, тёмный, как омут. Боромир стоял в дверях. Он смотрел на отца. На камень. На окно, за которым поднималось зарево — это горел пятый ярус. Он мог войти. Мог заговорить. Мог попытаться достучаться — как стучал в дверь минуту назад. Но он знал: это не поможет. Отец уже не здесь. Боромир закрыл дверь. Развернулся. Пошёл вниз. Он спускался по лестнице — быстро, почти бегом, не чувствуя боли в бедре. В голове билась одна мысль: отца нет. На стене нет, в зале нет, в башне — считай что нет. Есть тело, которое ходит и говорит, но командира больше не существует. И значит, командовать придётся ему. У выхода из Цитадели его ждали. Четверо. Капитаны. Те, кто был с ним на стене час назад. Барахир, ещё один из городской стражи, командир ополченцев и гонец — тот самый, что бегал в верхние покои. Они стояли молча. Смотрели на него. Ждали. Боромир остановился перед ними. Вдохнул. Выдохнул. Воздух был холодный, колючий, пах дымом. — Наместник нездоров. Командование обороной — на мне. Вопросы есть? Капитаны переглянулись. Барахир покачал головой. — Вопросов нет, капитан. — Тогда слушайте приказ. Он говорил быстро, чётко, не тратя лишних слов. Факелы на башнях зажечь — без приказа наместника, под его ответственность. Лучникам — бить по тарану зажигательными. Смолу — на стены, но экономить. Раненых — в лазарет на третьем ярусе. Горожан — в убежища. Панику пресекать на месте. Если кто-то мешает обороне — убирать с дороги. — Ворота держать. Если таран пробьёт — отходим к лестницам. Держим проходы. Город не сдаём. Я буду на стене. Капитаны разошлись. Боромир остался стоять у дверей Цитадели. Ветер трепал край плаща. Где-то внизу, на пятом ярусе, догорали дома. Где-то ещё ниже, у ворот, бил таран. Он поднял голову. Небо на востоке светлело. Рассвет. Первый рассвет осады. Сколько их ещё будет — он не знал. Он сжал рукоять меча. Разжал. Повернулся и пошёл вниз, к воротам, к огню, к людям, которые ждали. Он шёл, хромая, и не оборачивался. Потому что оборачиваться было не на кого. У ворот было светло от факелов. Они горели на башнях — те самые, что он приказал зажечь, — и их свет падал на землю перед стеной, выхватывая из темноты чёрную массу тарана. Теперь его было видно: огромный, окованный железом, с бронзовым наконечником в виде волчьей головы. Его толкали десятки рук. За ним, во тьме, угадывались ряды — орки, тролли, кто-то ещё, высокий, в чёрных доспехах. Лучники били. Стрелы с зажигательной паклей летели вниз, впивались в дерево, в железо, в живую плоть. Таран горел. Но его не останавливали. Горящий, он продолжал бить. Бум. Пауза. Бум. Ворота трещали. Боромир стоял в двадцати шагах от створок. Он видел, как расходятся доски. Как гнутся железные полосы. Как пыль сыплется с притолоки — теперь уже не мелкой крошкой, а кусками. Десятник, тот самый, с перевязанной головой, подошёл к нему. — Капитан. Ещё два-три удара — и пробьют. — Знаю. — Что делать? Боромир смотрел на ворота. Два удара. Может, три. Потом — пролом. Потом — они полезут. Он повернулся к десятнику. — Строй людей. Две шеренги. Первая — щиты и копья. Вторая — мечи. Встанем здесь, в проходе. Будем держать. — А вы? Боромир вынул меч. — Я встану в строй. Десятник смотрел на него. На меч. На лицо — в саже, в крови, в усталости. Он не сказал «капитан, вам нельзя». Он просто кивнул и пошёл строить людей. Боромир стоял один. Меч в руке был тяжёлый — старый, верный, побывавший с ним на Амон-Хене и в Осгилиате. Он сжимал рукоять и смотрел на ворота. Отец не придёт. Отец заперся в башне с камнем и видит только гибель. И здесь, внизу, у ворот, нет ни наместника, ни наследника, ни сына. Есть только капитан, который стоит в строю. Бум. Пауза. Ворота треснули. Сквозь щель в створках пробился свет факелов — не их, чужих, с той стороны. Боромир перехватил меч. Ноги сами заняли привычную стойку — левая чуть впереди, правая опорная, тяжесть на носках. Левое бедро заныло. Он не обратил внимания. Он смотрел на ворота и ждал. Он был на своём месте. Впервые за всю историю — на своём месте.